Шрифт:
Он прищурил глаза, словно ему смутно виделось что-то вдали.
— Я вижу Юранда, — сказал он, — он стоит в Мальборке у гданьских ворот с веревкой на шее, и наши кнехты пинают его ногами.
— А девка станет послушницей ордена, — прибавил Гуго.
При этих словах де Лёве устремил на Данфельда взгляд, а тот шлепнул себя ещё раз по губам тыльной стороной ладони и сказал:
— А теперь скорее в Щитно!
XXIII
Однако перед отъездом в Щитно четыре брата и де Фурси пришли проститься с князем и княгиней. Не очень ласково простился с ними князь, и все же, не желая нарушать старый польский обычай и отпускать гостей из дому с пустыми руками, он подарил каждому из братьев куний мех и гривну серебра. С радостью приняв дары, крестоносцы заверили князя, что денег они себе не возьмут, ибо как монахи дали обет нищеты, а раздадут их бедным и попросят помолиться о здравии, славе и спасении души князя. Слушая эти заверения, мазуры улыбались в усы: уж им-то прекрасно была известна жадность крестоносцев, а ещё больше их лживость. В Мазовии говаривали: «хорек смердит, а крестоносец брешет». Князь тоже только рукой махнул, слушая эти благодарственные речи, а после ухода крестоносцев сказал, что их молитвами на небо не поедешь, а разве только раком поползешь.
Когда Зигфрид де Лёве, прощаясь с княгиней, целовал ей руку, Гуго фон Данфельд подошел к Данусе, погладил её по головке и сказал:
— Христос велел нам платить добром за зло и любить врагов наших, посему я пришлю сюда монахиню с герцинским целительным бальзамом.
— Как же мне благодарить вас за это? — спросила Дануся.
— Будьте другом ордена и крестоносцев.
Внимание де Фурси привлек этот разговор, поразила рыцаря и красота девушки, и, когда они уже двинулись в Щитно, он спросил:
— Что это за красавица, с которой вы разговаривали перед отъездом?
— Дочка Юранда! — ответил крестоносец.
Господин де Фурси удивился.
— Та самая, которую вы собираетесь похитить?
— Да. Когда мы её похитим, Юранд будет у нас в руках.
— Не одно только зло исходит от Юранда. Неплохо быть стражем такой невольницы.
— Вы думаете, что воевать с нею было бы легче, чем с Юрандом?
— Выходит, я то же думаю, что и вы. Отец — враг ордена, а дочке вы говорили медовые речи, да ещё бальзам пообещали.
Гуго фон Данфельд почувствовал, видно, что надо сказать несколько слов в свое оправдание.
— Я пообещал ей бальзам, — сказал он, — для того молодого рыцаря, которого изувечил тур и с которым она, как вы знаете, обручена. Если после её похищения поднимется шум, мы скажем, что не только не хотели обидеть её, но, по христианскому милосердию, даже лекарства ей посылали.
— Все это хорошо, — сказал де Лёве, — только нужно послать надежного человека.
— Я пошлю одну набожную женщину, которая всей душою предана ордену. Прикажу ей подсматривать и подслушивать. Когда наши люди приедут, якобы от Юранда, они найдут в доме союзника.
— Трудно будет подобрать таких людей.
— Нет. Народ у нас говорит на том же языке. В городе, да и в охране среди кнехтов есть люди, которые бежали из Мазовии, скрываясь от преследования закона; правда, это разбойники и воры, но они не знают страха и готовы на все. Удастся дело, я посулю им большую награду, не удастся — пеньковый воротник на шею.
— А вдруг они изменят?
— Не изменят, в Мазовии их уже давно присудили к колесованию, и над каждым висит приговор. Нужно только дать им приличное платье, чтобы их приняли за подлинных слуг Юранда, и, самое главное, письмо с его печатью.
— Все надо предусмотреть, — сказал брат Ротгер. — Может, Юранд после этого последнего боя захочет повидать князя, чтобы пожаловаться на нас, а самому оправдаться перед ним. Будучи в Цеханове, он заедет к дочке в охотничий дом. Может статься тогда, что наши люди приедут за дочкой, а наткнутся на отца.
— Я подберу самых отпетых и дошлых головорезов. Они будут знать, что, наткнись они только на Юранда, быть им на виселице. Это их забота не встретиться с ним.
— Но может статься, что их схватят.
— Тогда мы откажемся и от них, и от письма. Кто может доказать, что это мы их подослали? Да коли они не похитят девку, так и шума не будет, а что мазуры четвертуют нескольких висельников, так от этого ордену вреда не будет.
Но брат Готфрид, самый младший из всех их, сказал:
— Не понимаю я ни вашей политики, ни ваших опасений, как бы кто не дознался, что девку похитили по нашему приказу. Ведь попадется она нам в руки, и должны же мы будем послать кого-нибудь к Юранду, чтобы сказать ему: «Твоя дочь у нас, хочешь, чтобы мы отпустили её, отпусти Бергова и сам отдайся нам…» Как же иначе?.. Ну, а тогда все равно станет известно, что это мы велели похитить девушку.
— Это верно! — сказал господин де Фурси, которому все это не очень было по душе. — К чему таиться с тем, что все равно выйдет наружу?
Гуго фон Данфельд рассмеялся и спросил брата Готфрида:
— Давно вы носите белый плащ?
— Шесть лет минет в первое воскресенье после святой троицы.
— Как проносите его ещё шесть лет, станете лучше разбираться в делах ордена. Юранд знает нас лучше, чем вы. Вот что мы ему скажем: «Дочь твою стережет брат Шомберг, попробуешь пикнуть, так вспомни раньше о детях Витовта…»