Шрифт:
В январе 1881 года Иван Иванович Шишкин отправит письмо В. М. Максимову из Петербурга:
«Любезный Василий Максимович,
по моему почину соберутся у меня все передвижники (в четверг вечером), хотя бы для того, чтобы видеть друг друга, а то мы совсем делаемся чужаками.
Несомненно в Вы, любезнейший Василий Максимович, не преминете видеть всех сотоварищей по вашему общему делу…»
Большой труженик, подкупающий своей честностью, Василий Максимович был близок Шишкину. Трогала откровенность и чуждая выспренности прямота его суждений. Передавая о разговорах с Д. И. Менделеевым, который был расположен к В. М. Максимову и частенько рассказывал ему о своих проектах переустройства России, Василий Максимович будоражил свою голову и говорил: «Вот, батюшка, что Дмитрий Иванович говорит… ой-ой-ой, куда тебе!»
Выходец из крестьянской среды, В. М. Максимов писал картины из жизни, которую знал глубоко. Иван Иванович сколько раз подмечал, сколь красива невеста в его картине «Приход колдуна на сельскую свадьбу». Максимов же, закуривая трубку, вздыхал, затягивался и иногда принимался рассказывать о прошлой жизни.
Мальчишкой его отдали в иконописную мастерскую при монастыре. Он стал послушником.
Однажды, гуляя близ монастыря, он встретил девушку, от которой потерял голову. Неравнодушна была и она к нему. Но ее родители, едва узнали об их встречах, запретили дочери знаться с крестьянским сыном. Тогда Максимов отправился в столицу и добился поступления в Академию. А кончив ее, вернулся к любимой и получил все-таки разрешение жениться на ней. Но сколько лет ждал он этого момента.
— Эх, батюшки мои, рассказывать, как жилось — это ж все равно, что про каждого из нас говорить, — добавлял он. И Иван Иванович в согласии кивал головой.
Собираясь вместе, передвижники радовались встрече, успехам друг друга.
«Много разных грехов водилось за всеми, растворялись товарищи в суете буржуазного общества, но лишь только являлись на свои собрания — отряхали греховный прах от ног своих и жили старыми заветами Товарищества. Подтягивались, на кривили душой, и в целом руководящим началом являлось у них требование правды. И эти большие и малые, а подчас и чудашные люди были лучшим из того, что дала в искусстве земля русская, это от их творений мы замирали в восторге на выставках и в галереях», — вспоминал Д. Минченков.
В Сиверской, куда на лето Шишкины уехали, у них родилась дочь Ксения. Ольга Антоновна уже начала подниматься после родов. Родители принимали поздравления. Дом был полон гостей. Постоянно жил Н. Н. Хохряков, частенько приезжал К. А. Савицкий, Иван Иванович, как всегда, делал по два-три этюда в день. Неожиданно Ольга Антоновна почувствовала недомогание и через несколько дней, 25 июля, скончалась от воспаления брюшины. Случившееся потрясло Шишкина. Он был сам не свой. Тоска и обида охватили его. В доме сделалось тихо.
Похоронили Ольгу Антоновну в селе Рождественом, что в нескольких верстах от Сиверской, на кладбище, приютившемся на горе.
В то лето несколько раз он зарисовывал могилу жены.
«От всей души благодарю тебя за сочувствие — ты хоть и далеко, но понял, какую я утрату понес, — писал Шишкин глубокой осенью Егору Александровичу Ознобишину. — …Боже, если б ты видел все ее альбомы, рисунки, этюды и начатые картины — ты бы пришел в неописанный восторг — ничего подобного ни мы когда-то, ни теперешний художник не мог мечтать о том, что она сделала! Сердце замирает от боли!»
Он не запил в этот раз, а обратился к работе. Был в душе благодарен Виктории Антоновне — сестре жены, решившей заменить Ксении мать. Была она заботлива и к Ивану Ивановичу. Беда сделала их близкими.
Перебрались жить в Старо-Сиверскую, к Виктория Антоновне, ибо в старом доме находиться было тягостно — слишком все живо напоминало о покойной.
В который раз натягивал он холст, закреплял его и, как и всегда в тяжкую минуту, обращался памятью к родным вятским местам.
Картина «Кама», отправленная на выставку в Киев в следующем году, наделала шуму. Было настоящее паломничество к ней. Между покупателями дело доходило до ссор.
«Не прибегая ни к каким эффектам и с полной верностью воспроизведя природу, художник сумел передать все приволье многоводной реки, всю прелесть ее панорамы при летнем, солнечном освещении… Хорошо, привольно, но дико, безлюдно…Насколько мне известно, г. Ш-н еще не выступал с пейзажем, который бы обнимал такое обширное пространство и передавал бы так мастерски художественно залитые солнцем воздух и воду», — писал художественный критик.
Как бы не давая себе возможности раскиснуть, едва закончив картину, Иван Иванович начинал следующую.
Внешний образ жизни, благодаря Виктории Антоновне, сохранился прежним, и постепенно душевное спокойствие восстанавливалось. Так же по воскресеньям дом наполнялся гостями. За детей он был спокоен. Деньги не исчезали, как прежде, и в доме появился достаток, даже роскошь.
«Шишкину было всегда тяжело заботиться о разных домашних нуждах, а под старость он просто не мог принимать участия в разных материальных заботах и хлопотах, — писала Комарова. — В начале 1880-х годов Иван Иванович был еще очень силен и душевно и физически и еще любил повеселиться и посмеяться; он обладал удивительным вкусом и уменьем убирать комнаты, и они с Викторией Ант. иногда перед балом чуть не всю ночь сами вешали портьеры, приготовляли какое-нибудь убранство залы, которая служила Ив. Ив. и мастерской».