Справа и слева топырились избы, накрытые жирными шапками снега. Строили в Приделе ловко да грамотно: каждый домишко, каждый склад или какой-нибудь неважный сарай – все из крепких бревен. Вырыты в грунт так, что покатая крыша начинается едва ли не от земли. Двери – не двери, а тесные лазы, ну точно не для людей, а для сказочных хоббитов. Поэтому даже в дурные ураганы, когда валилась тайга, и ветром волокло огромные деревья, здесь ничего особо не пострадало. И место Придела удачное, закрытое скалой с запада, горным изгибом с севера и востока – этакий тихий закуток. От складов, мелких мастерских и избушек, которых в последний год стало вдвое больше – построили еще один ряд ближе к восточной стене – несколько строений все-таки выделялись высотой, наружностью и размахом. В первую очередь заметный трактир "Горячий Лось". Его заложил верховода Скрябов после Второй Волны, сразу как начала уходить с долин вода. Тогда мало кто думал, что начинавшиеся холода превратятся в жуткую зиму длиной не в один год. И рассчитывал верховода, будто его заведение станет процветать, балуя народ доступной таежной пищей. Назвали-то трактир так не по пьяной прихоти, а оттого что здесь, в самом деле, подавали горячую лосину: отварную с ароматным бульончиком и плавающими в нем сухариками, запеченную с грибами и брусникой. Теперь где эта лосина, если на сотню километров ни одного сохатого? Вот вам "Горячий Лось" аж в два этажа, первый, правда, наполовину в земле, заботливо обложен каменными глыбами, подмазан глиной. Внутри просторный зал: пьянствуй, закусывай, кути от души – было б за что. Над ним семь комнат для постояльцев – вот тоже было б за что: целковик с полтиной в сутки выложит только до одури пьяный или преступно богатый. Хотя, озерные, когда привозят много рыбы, то позволяют себе шик, и ходоки при удачной сделке иногда оседали здесь, приводя за собой местных девок.

Здание администрации выделялась не столько размером перед соседними избами, сколько ладно уложенным каменным цоколем. И церквушка выделялась. Бревенчатой пирамидкой над молельным залом, и черневшим в вечно сером небе крестом. Год назад крест был намного заметнее – крепкий такой, массивный. Только в февральский ураган сорвало его, и пришиб он своей крепкостью враз двоих сторожевых.

С другой стороны Придела впритык к скале имелся другой храм. Только без креста он. На толстых кедровых колоннах при входе вырезаны знаки в виде извитых змеек, над ними глаз со слезой. При чем слеза сама появилась на тридцать третий день открытия храма: дерево заплакало смолой. Видно каждому, странная это смола – темная, с кровавым отсверком. За появлением слезы многие самовольцы перестали относиться к храму, как к странному сумасбродству миссионера, пришедшего с юга. Часть народа святилище побаивалось, другая часть относилась с почтением, многие захаживали внутрь, поглазеть на алтарь – молочно-белую глыбу талька, послушать распевную проповедь Орзаза. Гусаров с Сейфом тоже наведывались в храм раза два или три. Интересно же, что за новая такая вера Истризм. Как же начало почти библейское: "Началось все Логосом, и Логос правит Миром: и на Земле, и в бесконечности звезд, и в каждом живом существе…". Некоторые самовольцы, ходившие на промысел в тайгу, держали на теле амулеты Истры, и рассказывали потом, будто новая вера спасала кое в чем. Если людям от этого польза, то пусть чужой храм существует – почему нет? Ни Хряпа, ни Михаил Иванович не обижали Орзаза и даже с непонятным старанием содействовали во время строительства. Чем жрец купил верховод, никто не знал: то ли золотом, то ли какой-то тайной благодатью.

У дверей "Горячего Лося" Гусаров задержался, размышляя, стоит соваться в трактир. Не будет здесь Снегиря, тем более в это время. А появляться лишний раз перед ненужным народом как бы неумно: если Бочкаревские в поселении, то глядишь, весть, что пожаловали ходоки из Оплота, докатится до них. Сейчас лучше без этого, лучше все тихим сапом разнюхать, разведать. И пусть для Бочки встреча с ним, Гусаровым, вскочит неприятной неожиданностью, чем повернется наоборот. Хотя, эти ублюдки, должны быть готовы к любой неожиданности. Ведь знают, что двое из группы Ургина выжили. Знают…

– В лавку к Шуму идем, – решил Олег и направился мимо Администрации к строению, похожему на обычную для Придела избу, только с островерхой крышей и розовым полотнищем, колыхавшимся над входом на шесте. Когда-то на полотнище значились толстые буковки Ф&Ш, что вероятно означало Францев и Шумский. Только нет больше господина Францева – забрали волки всего в полукилометре от ворот поселка. И от буковок осталась одна тень.

На улице сегодня людей больше чем обычно. Кто-то с пыхтением тянул сани утяжеленные вязанкой дров, деревянные полозья задирались то за острую наледь, то за камни, оголившиеся по оттепели. Кто-то пер с цеха мешок с опилками. Возле кузницы, чадившей в небо чернявым дымком, толпилось аж с десяток парней. Мужик с седой бородой в ушанке набекрень прокладывал проход в снегу между избами. Справа стучали молотки – сколачивали каркас какой-то тяжелой конструкции. Две барышни лет тридцати, раскрасневшиеся, веселые, о чем-то болтали за углом Администрации.

Сейфулин первый добрался до входа в заведение Шумского и осторожно приоткрыл дверь.

– Ну, заходь. Чего скребешься как крыса? – раздался голос хозяина, давно скучавшего в полумраке возле остывающей печи.

Окон в лавке, как и в большинстве домишек Придела, нет. Откуда брать стекла? По первому опыту делали взамен окон небольшие щели и затягивали полиэтиленом. Только опыт вышел неудачным: при первых же шаловливых ветрах, пленка в лохмотья. Вот и отказались. И для тепла так менее расточительно.

Горели в торговом зале – если так можно назвать помещение дюжину шагов шириной – две спиртовки. Синие огоньки едва выхватывали из темноты горбоносую физиономию Шумского, отделанную от уха до уха черно-курчавой бородищей. Но как гости зашли, торговец зашевелился: мигом вспыхнули смоляные лучины: прилавок так и заиграл не ярким, но от того еще более пленительным светом.

– Здоров, Николаич, – Асхат пожал ладонь хозяину и подвинулся, пропуская Гусарова.

– Эх, ходоки-ходоки, – Шумский пришлепнув губами, улыбнулся. – С чем на этот раз?

– Кстати, насчет крыс, – Олег облокотился о широкую доску, за которой напротив его, так же облокотившись, расположился лавочник. – Чуть не доходя до Восточной Берлоги, видели мы их ровно вчера.

– И что? – хозяин нахмурился, будто ожидая подвоха.

– Да ничто. Море целое. Топали на север. Столько, что заполнили все от леса до распадника. Я так мыслю, если бы они взяли чуть западнее, то вашему Приделу был бы пушистый писец, – пояснил Гусаров.

– Олежек, не надо таких предположений. А то, не дай тебе боже, сбудутся нахрен, – Михаил Николаевич помрачнел, и блеск в темных глазах поутих. – Наслышаны мы об этой напасти. Пока стороной обходит, и лучше ее не трогать даже в мыслях. Давай по делу, с чем пожаловали?

– На этот раз "за чем", – поправил его Сейфулин. – Без товара мы. Вот думаем, что у тебя взять, если придется скоро в дорогу.

– А надо что? Ты ж знаешь, цены у меня самые милые, и есть почти все, – хозяин повернулся, обводя рукой ниши и полки, начинавшиеся от печи. – Я ж по сути для вашего, ходоковского брата живу!

– Вернее будет не "для нашего брата", а "на нашем брате", – хмыкнул Гусаров. – Ладно, шутим, Николаич. Мы пока так, прицениться. Может, что отложить с прицелом на ближайшее время. Положение у нас затруднительное, с деньгой туго. Вот мы пока чешем репы, думаем.