Сергей Юрьевич
Шрифт:
Для того чтобы набрать в телохранители к Митридату персов и пафлагонцев, издавна составлявших основу войска понтийских царей, Тирибаз предложил продвигаться в долины рек Ириса и Лика. Там было больше селений, населенных персами. Там же пафлагонцы разводили своих быстроногих лошадей.
— Однако ж оттуда и до Синопы рукой подать,— опасливо заметил Сисина.— Что, если соглядатаи Гергиса наведут на нас воинов царицы? Кто знает, повезет ли нам еще раз?
Моаферн промолчал, но было видно, что он согласен с Сисиной.
— Ты же сам возмущался, что скитания по горам тебе надоели,— напомнил Сисине Сузамитра.— Прячась и убегая, Митридат вряд ли станет царем.
Решающее слово было за Тирибазом:
— Теперь мы не шайка разбойников, а небольшое конное войско. И во главе этого войска стоит будущий понтийский царь. Пришла пора Митридату познакомиться поближе со своими подданными. Мы не станем безоглядно бросаться навстречу опасностям, но не будем и бегать от них. Время выжидания закончилось, пришла пора действий.
Глава третья
МАТЬ И СЫН
С началом зимних дождей царская конница возвратилась в Синопу, причем не с пустыми руками. На равнине у города Амасии Багофану удалось захватить в плен Митридата и рассеять его отряд. Правда, сподвижники плененного царевича, отступая, перебили стрелами многих воинов царицы и ранили самого Багофана.
Предоставив Гергису и его людям ловить разбежавшихся смутьянов, Багофан немедленно повернул коней к Синопе, спеша обрадовать свою повелительницу таким проявлением своей преданности.
Днем Митридата везли верхом на коне в плотном кольце из тридцати конных воинов. Ночью пленника укладывали спать связанным в одном шатре с Багофаном. Вокруг шатра, сменяясь каждые два часа, дежурили те же тридцать телохранителей хазарапата. В Синопу прибыли под вечер.
Дворец, окутанный полумраком и дремой, наполнился топотом множества ног, стуком дверей и бряцаньем оружия. Громкие голоса эхом отдавались в высоких сводах. В переходах мелькали огни факелов, высвечивая красноватые блики на шлемах и щитах греческих гоплитов, несущих стражу в дворцовых покоях.
Лаодику подняли с постели испуганные служанки, решившие, что во дворец ворвались заговорщики. Потом появился Гистан и успокоил полуодетую, с неприбранными волосами царицу. Увидев его, угомонились и служанки.
Когда евнух сообщил о том, что Багофан пленил Митридата и что пленник находится во дворце, Лаодика едва не лишилась чувств от переполнившей ее радости. Кое-как совладав с собой, царица велела рабыням привести ее в надлежащий вид.
— Я должна увидеть Митридата,— заявила она Гистану.
— Это можно сделать и утром, госпожа,— мягко заметил Гистан, видя, что у царицы дрожат руки от сильного волнения.
Но Лаодику обуревало нетерпеливое желание убедиться собственными глазами в истинности слов евнуха. Да и какой сон, если ее беглый сын здесь, во дворце! Она не видела его долгих пять лет. Нет, ждать она не может!
Сопровождаемая Гистаном и двумя служанками, Лаодика поспешила на мужскую половину дворца.
Там царицу встретил Мнаситей и несколько телохранителей-греков.
— Где он?— с ходу спросила македонца Лаодика.
— Здесь,— коротко ответил Мнаситей и указал на тяжелую, обитую узорной медью дверь в другой зал.
Лаодика устремилась туда.
Мнаситей почтительно уступил ей дорогу, греческие стражи распахнули перед ней двери.
Увидев перед собой Багофана и много персидских воинов в башлыках и чешуйчатых панцирях, Лаодика замерла на месте. Персы все как один отвесили царице низкий поклон.
— Я выполнил твое повеление, о Божественная!— став на одно колено, проговорил Багофан.— Митридат не ушел от меня.
Заметив кровь на руке хазарапата, Лаодика слегка побледнела, голос ее дрогнул:
— Где мой сын? Как ты посмел убить его, негодяй!
— Митридат жив, моя царица,— смущенно промолвил Багофан.— Я передал его в руки твоей стражи. А эта кровь моя, я был ранен стрелой.
— Гистан, награди Багофана и всех его воинов,— тут же приказала евнуху Лаодика, затем повернулась к Мнаситею:— Я хочу видеть Митридата. Немедленно!
Македонец молча склонил голову в гривастом шлеме, приложив руку к груди, всем своим видом говоря: «Повинуюсь!»