Шрифт:
— Омоновцы?
— Нет, наши, районные полицейские. С ними говорить можно, правда, о чем говорить? Никто ничего не видел и не слышал. Где бульдозер, а где мы. Разве что услышишь?
— Я тоже ничего не видел и не слышал.
— О тебе и вопроса нет. Хорошо, Иван в кутузке.
— Хорошо?
— Ну да. На него подумали б на первого.
— А что думать, если замерзли?
— Мало ли. Всегда хорошо иметь под рукой виноватого. Отчитаться: подозреваемый схвачен. Или еще зачем. Атак Иван у них, и взятки с Ивана гладки. Ну, ладно, иди, дел сегодня никаких. Кстати, с обеда закрыли Дубравку.
— Как закрыли?
— Следом за Зениными и Коваль собрался. Решил в город к сыну податься. Сначала в гости, а там как получится. Его и завернули: никуда из Дубравки уезжать до распоряжения не велено.
— Получается, мы под домашним арестом?
— Получается. Ладно, ты иди, Володя, иди. И помни...
— Ничего не видел, ничего не слышал.
— Точно. Легко и сладостно говорить правду в лицо полицаям, — он посмотрел на меня, ожидая отклика. Не дождавшись, вздохнул, махнул рукой.
Наверное, он что-то процитировал. То, что, по его мнению, должен знать каждый порядочный человек. Пароль. Но я не понял. Не в ту школу в детстве ходил.
Да еще синдром Д. Этот синдром как раз из школы. Д — значит деменция. Слабоумие. Еще одна плата за метаморфоз. После изменения интеллект снижается на двадцать — тридцать пунктов Ай-Кью. Правда, восстанавливается за двое суток. Доказано опытным путем. Потому перед метаморфозом следует тщательно продумать свои действия, а затем неуклонно следовать плану. Звучит как статья полевого устава.
Собственно, так оно и есть. Только не полевого, а учебного. Можно сказать, школьного. Правда, свою школу я не окончил, не успел. Едва до середины обучения дошел, как пришли ликвидаторы. Но выпускной экзамен выдержал, раз уцелел. В отличие от остальных. Хотя тогда, при разгроме школы, я об уставе забыл.
Потому, может, и живу до сих пор. Оно, конечно, жизнь незавидная, но эта жизнь — мой университет. В другой не поступал. И диплом историка приобретен мной за деньги. Небольшие, поскольку историки сейчас не в цене. Никто не проверяет дипломы историков на подлинность. Не окупается эта проверка, никакой прибыли не сулит.
Вот оно, ослабление интеллекта в действии. Не могу сосредоточиться, растекаюсь мыслью даже не по древу, а так...
Я вышел к околице, пошел в стан разрушителей. Имею право. Праздный, глупый человек. Не настолько глупый, чтобы приближаться на расстояние опознания. Издали посмотрю.
Преступника тянет на место убийства? Я не ощущал себя ни преступником, ни убийцей. Давно не ощущал. Собственно, никогда. В школе учили: мы живем, чтобы защищать своих. Если для этого нужно уничтожить врага — уничтожай.
Подмена слов, вместо «убить» думай «уничтожить». Правда, в школе учили еще: кто свои, а кто враги, определяют командиры и начальники. Они знают многое, чего неведомо нам.
Теперь же приходится решать самому.
Решаю, как умею. Свои — те, кто рядом, кого знаю, кому хочу добра. Враги — те, кто хочет зла своим. Ну, и мне тоже. Примитивно? Что делать. К тому же после трансформации умно думать мне сложно. Почти невозможно. И «почти» здесь для вежливости.
На границе Дубравки ни часовых, ни столба с гербом. Условная она, граница. Вроде горизонта.
И я один. На богатырскую заставу никак не тяну. Правда, были и другие, следы на снегу показывали, что человек двадцать меня опередили.
Лагерь разрушителей передо мной — как на макете местности в тактическом кабинете. Балок ОМОНа, балок строителей, техника строителей, четыре автомобиля, люди — числом до двенадцати. Я присмотрелся: тела не убирали. Это лишь сказка скоро сказывается, да и то не всякая.
Похоже, суета средней степени. Никаких вертолетов, никаких генералов. Но и не одинокий «газик», как это бывает при гибели обыкновенного селянина.
Из балка выходили люди, некоторые замечали меня. Кто может долго стоять на двадцатиградусном морозе? А главное, зачем? Потому задерживаться я не стал. Повернулся и побрел назад, подозрительно оглядываясь. Клюнули. Один идет за мной.
Умен я или глуп, но дело просто не кончится.
Вряд ли.
4
Старая история: несла обезьяна горсть гороха, устала, споткнулась, уронила горошину. Стала поднимать, уронила две. Поднимая две, уронила четыре, поднимая четыре, уронила восемь. В ярости бросила остаток гороха на землю, побесновалась и пошла себе дальше.