– А, да, Джога говорит, что были какие-то. Но я... это... проморгал, виноват. Дак, а чего это ты в цепях? Мне это ух, как не по душе, почтенный Снег!

– Мне тоже, но - увы - наложены по повелению богини Уманы, так называемой "Всесветлой", при том, что я именовал бы ее несколько иначе, не забыв упомянуть желтые клыки и развесистые бородавки.

– А-а-ха-ха, гы-гы-ы-ы! Ловко ты ее!

– Угу. Я ее словами, она меня цепями - все справедливо. Нет, здесь все действительно справедливо, ибо уговор есть уговор.

– А... это... тут Джога мой любопытствует: в уговоре про цепи было что-нибудь? Про их сохранность, после того, как наложены?

Снег неглубоко удивился вопросу и покачал головой.

– Нет, но это не имеет ровно никакого значения.

– Ан имеет, коли так уж рассуждать!
– Хвак вразвалочку подошел к скале, к тому месту, в которое была вживлена цепь от правой руки, обхватил двумя лапищами.

– Снег, это... посунься поближе, а то мне тут в натяг, несподручно.

Снег недоверчиво рассмеялся - радость по-прежнему ходила в нем горячими волнами - и подошел, насколько это позволила цепь левой руки. Хвак откашлялся, поерзал носками сапог по камням, укрепляя ноги - и дернул! От первого же рывка Хвак с громким шлепком грянулся на седалище, а цепь вылетела из скалы, вместе с прилепившемся к ее навершию здоровенным куском гранита. Этот осколок невероятный человек Хвак подхватил на лету, и, по-прежнему сидя, вынул секиру, в два легких удара состругав с цепи весь камень.

– О, другое дело. Сейчас встану и вторую цепь тако же, а потом с рук спилим. Только тащить полегче надо, а то задницу отшиб.

Снег, счастливый по уши, засмеялся в голос, одним быстрым движением сдернул опавшую цепь к себе, поймав в ладонь ребристую скобу, насаженную на последнее звенышко оков.

– Жалит! Только глянь: почти пернач на цепи. Хвак, дорогой ты мой, тебе удалось совершить невозможное: чары-то нерушимые!

Хвак, довольный похвалою, расплылся в улыбке во все свое жирное лицо и так же вперевалочку пошел к левой цепи. И вдруг что-то такое промелькнуло... в воздухе ли, в душе... а может - и во взоре Хваковом... Тревожное и мрачное, от чего вся радость потускнела, померкла, осела на душу какою-то грязной пеной...

– Погоди, Хвак! Постой! Подойди ко мне, пожалуйста! Я прошу!

Хвак послушно остановился - он в этот миг был в одном локте от Снега - и повернул к нему недоумевающий взор. Снег собрал в кулак все свои силы, явные и тайные... И заглянул. Он так боялся обнаружить там, в самой глубине этих заплывших серо-зеленых глазок, знакомое пламя, всевластное, исчерна-черное, насмешливое... Хвала богам - нет. В них только удивление и почти мальчишеская робость... перед ним, почтенным седовласым старцем...

– Чего ты, Снег? Что случилось?

– Нет, нет... нет. Ничего не случилось, слава всем богам. Просто мне показалось. Я испугался. Это очень трудно описать словами... Оставь, не трогай эту цепь.

– Это... Как это?..

– Я не хочу. Попробую пояснить. Вот, смотри: сняли мы цепи, а дальше что?

– Дальше я подкараулю Уману, да накручу ей хвоста - ух, я на нее тоже злой - и уходим, себе, подобру-поздорову.

– А дальше?

– Дальше?.. Так, а... Пойдем куда-нибудь. Денег полно, вроде даже золото есть, попьем, поедим вволю, отпразднуем такую радость! А там видно будет. Либо вместе куда двинемся, с тобой, либо это... ну... куда сам пожелаешь... один...

Снег попытался перехватить скобу поудобнее - выронил, очень уж зябко пальцам, и как-то так стрекотно от магии богов.

– Ты чудо расчудесное, дорогой мой Хвак, и сам сего не ощущаешь в полном объеме...

– Спасибо!

– Но положение дел таково, что... Понимаешь, незадолго до тебя довелось мне провести весьма волнующую беседу с одним... существом, столь же могущественным, как... гм... Умана или нечто в таком роде... Да, и речь в той беседе шла о добре и зле. Очень уж зыбка и ненадежна бывает грань между добром и тем, что мы принимаем за добро. Я, к примеру, безумно хочу жить и весьма хочу восторжествовать над богиней Уманой, насолить ей погуще...

– Насолим! А если что - Джога говорит - так можно уйти, ее не ожидая. Он у меня до сих пор их боится - аж трясется весь.

– Нет, спасибо, дружище Хвак, как раз этого не надобно. Я ей задолжал - от глупости, или от простоты, от усталости, или от безысходности - но я у нее в долгу. И если, вдруг, я откажусь от долга сего, под предлогом: де, мол, я хороший, а она плохая, держать слово необязательно, утрется и так, то тем самым я угожу в силки гораздо горшие, ибо мне еще до тебя было предложено избавиться от Уманы примерно на тех же условиях: ее - в сторону, пинками, а ты - пей, гуляй, радуйся жизни! Но там ценою избавления была моя душа...