Шрифт:
«Чё-то вливают! И-иху мать! – с удивлением подумал он. – С чего бы это? Вчера до укола всё было в норме».
Он обвёл взглядом стены.
Палата была другая. Он лежал один. Справа от кровати на тумбочках стояла какая-то аппаратура, во вчерашней палате её не было, и дверь была другая, с прозрачным стеклом, как в реанимации. Степан Фёдорович пошевелил пальцами и попытался их согнуть. Получилось плохо, пальцы почти не гнулись и были почему-то толстые, как будто их надули.
«Как веки!» – подумал Степан Фёдорович.
Он провёл сухим языком по трещинам на губах и ощутил, что ему плохо дышится. Ему было трудно дышать, почти невозможно.
Его снова опахнуло свежим воздухом от окна, с запахом черёмухи.
«Марьяша, только она могла… На кого она похожа?.. Рыженькая, без веснушек… На кого-то она похожа! На ту сестричку, рыженькую, но с веснушками, под Кенигсбергом, в сорок пятом! В марте. Тоже санитарка, медработник! Я ещё о ней соседу рассказывал, когда Марьяша зашла к нам в палату в первый раз, что они похожи, очень. Обе рыженькие, и обе такие добрые. Только одна с веснушками. Та, в сорок пятом…»
Мысль прервалась. Степан Фёдорович сильно-сильно попытался вздохнуть, но у него опять ничего не получилось. Через тоненькую дырочку в горле просвистело совсем немного воздуха. Совсем мало.
Он задыхался. Горло тоже стало толстым, как пальцы и веки, и не дышало.
Всё, что он сейчас видел через щёлочки глаз, начало белеть от краев, как будто бы углы комнаты, стен, пола и потолка сгущались туманом и туман сходился к середине, к центру. Всё становилось туманным и белым.
Он пошевелил пальцем и нащупал холодную штуку с кнопкой, нажал и понял: «Пора!..»
Он увидел, как в палату ворвались люди в зелёных рубахах и штанах. Они притащили с собой ещё одну железную штангу со стеклянной банкой и прозрачным катетером, тележку с блестящими железками и коробочками и плотно обступили кровать. Он увидел, что они стали что-то делать с лежащим на кровати пожилым мужчиной. Они вкалывали ему шприцы, воткнули в локоть катетер, налепили на грудь присоски с проводами. Они говорили слова, много, из них Степан Фёдорович уловил только «аллергический криз» и «отёк Квинке».
«Каюкнулся, видать, мужчина! Мэй ёу фанцзы!» – подумал Степан Фёдорович.
Он всмотрелся в лежащего на кровати: пожилой мужчина, лет за восемьдесят, грузный, с широким лицом и широко посаженными глазами, полуседая прическа распадалась на прямой пробор, на манер комсомольцев тридцатых годов. Рот приоткрыт, и в нём виден характерный промежуток между двумя верхними передними зубами.
«Соловьёв Степан Фёдорович, – понял Степан Фёдорович. – Жаль! У него ещё были планы, но вчера ему чего-то вкололи…»
Он смотрел на это сверху, как бы из-под потолка, и видел, что среди людей в зелёной медицинской одежде была одна девушка в белом.
«Марьяша, – узнал её Степан Фёдорович, – правильно, она сегодня просто дежурная сестричка, поэтому одета в белое».
Это она принесла ему в реанимацию и поставила на подоконник ветку черёмухи.
«Умница! Но как же она похожа на ту, под Кенигсбергом, которая ему или мне, – и тут Степан Фёдорович придумал, – «нам» делала перевязку. Дурацкий осколок! Чик, и мэй ёу фанцзы – нет фаланги указательного пальца. Вот так!»
Степан Фёдорович отвлёкся от лежавшего на кровати, видимо, только что умершего мужчины и вспомнил, как ему перевязывал палец в немецком окопе перед фортом Der Dohna немецким бинтом Ванятка Савватеев. Потом они вдвоём тащили этого борова, немецкого майора, в свой окоп. Остальные остались их прикрывать. Тогда палец не болел. Только когда они доползли до своих и сдали немца, Степан Фёдорович – тогда его звали «товарищ капитан», а те, которые поближе, просто «Фёдорыч» – почувствовал, как опухла и болит кисть, а бинт напитался кровью. О медсанбате он подумал после того, как дождался, когда последние два его разведчика, Матея и Лёшка Слябин, перевалились через бруствер. Тогда он пошёл в штабной блиндаж и от переводчика узнал, что взятого немца зовут Иосиф. Все, кто там был, хихикали в кулак, потому что нового переводчика, которого прислали к ним в разведотдел, звали Адольф. И даже немец, когда услышал, сначала расстроился, а потом глупо улыбался.
К утру рука разболелась, и он добрался до медсанбата.
Его усадили на табурет около тумбочки с хромированными медицинскими инструментами, и тут в свет лампы вошла эта рыженькая сестричка. Она была как все мелькавшие поблизости медсестры в белой косынке и белом, завязанном на пояснице халате, из-под которого коротко торчал подол форменной юбки, и в кирзовых сапогах: обычный для армейской медсестры вид, ничего особенного. Только очень рыжая, с волнистыми, перехваченными сзади в хвост волосами, веснушками и очень синими глазами.