Они были так одиноки оба. Их сближение произошло без всякой драматичности, но очень мило.

Адам вошел в приемную Было уже поздно Операция длилась больше трех часов. На лице мадам Бачевской застыло ожидание. Она боялась задать вопрос. Адам слегка склонил голову, взяв ее руку, поцеловал и сел рядом.

— Ежи оставил нас. Он отошел в мире и покое.

Она кивнула, не в силах произнести ни слова.

— Могу ли я кому-то еще сообщить, мадам Бачевская?

— Нет. Мы остались только вдвоем. Единственные, кто выжили.

— Я думаю, вам лучше пройти в эту комнату.

Она попыталась заговорить, но губы ее свело, и она смогла издать лишь короткий мучительный стон.

— Он сказал. отвези меня к доктору Кельно. он спас мне жизнь в концентрационном лагере... привези меня к доктору Кельно.

Появилась Анджела, которой предстояло взять на себя все дальнейшие заботы. Адам шепнул ей, чтобы она дала женщине успокаивающее.

Когда я впервые встретил Ежи Бачевского, он был силен как бык. Он был великим поляком, одним из наших выдающихся драматургов Мы знали, что немцы поставили себе целью уничтожить нашу интеллигенцию, и мы любой ценой должны были спасти его жизнь. Само хирургическое вмешательство было не особенно сложным. Нормальный человек легко перенес бы его, но у Ежи почти не было запаса жизненных сил после двух лет в той адовой яме.

— Дорогой, это же ты говорил мне, что хороший хирург должен быть бесстрастен. Ты сделал все, что мог...

— Порой я и сам не верю в та, что говорю. Ежи умер, окруженный предательством. Одинокий, потерявший свою родину, помня лишь невыносимый ужас, который довелось ему перенести.

— Адам, ты оперировал почти всю ночь. Вот, дорогой, твой чай.

— Я хотел бы выпить.

Он налил рюмку, торопливо опрокинул ее и тут же снова наполнил.

— Ежи страстно хотел, чтобы у него был ребенок. Что за ужасную трагедию мы переживаем? Что за проклятие лежит на нас? Почему мы не можем жить спокой но?

Бутылка опустела. Анджела пригладила его растрепавшиеся светлые волосы.

— Ты останешься на ночь?

— Мне бы хотелось. Я не могу переносить одиночество.

Она присела на скамеечку рядом с ним и положила голову ему на колени.

— Сегодня меня отозвал в сторону доктор Новак, — сказала она.— Он посоветовал мне на какое-то время вытащить тебя из больницы отдохнуть— или ты рано или поздно сломаешься.

— Какое, черт побери, до этого дело Августу Новаку! Человеку, который провел всю жизнь, исправляя форму носов или пересаживая волосы лысым английским джентльменам, мечтая получить дворянство. Дай мне еще выпить.

— О Господи, конечно!

Когда Адам стал приподниматься, она схватила его за руку, а затем, умоляюще глядя на него, стала целовать ему пальцы, один за другим.

— Не плачь, Анджела, прошу тебя, не плачь.

— У моей тетушки есть прекрасный маленький

коттедж в Фолкстоне. Нас с удовольствием примут там, если мы решим уехать.

— Может, я и в самом деле немного устал, — признался он.

Дни в Фолкстоне промелькнули в мгновение ока. Он дышал полной грудью, возвращаясь к жизни во время долгих тихих прогулок по каменистым тропинкам скал, нависших над морем. За проливом смутно виднелись туманные очертания берегов Франции. Рука об руку в молчаливом единении они гуляли под порывами ветра вдоль подстриженных шпалер розмарина рядом с гаванью, куда доносились звуки духового оркестра из парка. Узкие маленькие улочки еще были в грудах мусора после бомбежек, но статуя Вильяма Гарвея, открывшего кровообращение, осталась нетронутой. Снова начал ходить пароходик в Кале, и скоро тут на короткий летний сезон стали появляться отдыхающие.

Когда спускался вечерний холодок, они устраивались у камина, пламя бросало странные тени на низкие стропила коттеджа. Кончался последний прекрасный день, и завтра им предстояло вернуться в больницу.

На Адама внезапно напала угрюмость. Он пил больше, чем обычно.

— Как жаль, что все кончается, — пробормотал он.— Не помню, чтобы у меня была такая прекрасная неделя.

— Она может и не кончаться, — сказала Анджела.

— Для меня все кончается. У меня ничего не осталось— все пропало. Все, кого я любил, потеряны. Моя жена, моя мать, мои братья. А те, кто выжил, сейчас в пожизненном рабстве в Польше. Я выжжен и никогда не стану другим.

— Я никогда ничего не просила, — сказала она.

— Анджела, понимаешь... я хотел бы полюбить тебя. Но в таком случае я потеряю и тебя.

— Какая разница, Адам? Мы и так можем расстаться, дав друг другу возможность проверить себя.

— Речь не только об этом, и ты это знаешь. Я опасаюсь за себя как за мужчину. Я смертельно боюсь импотенции, но пью я не только из-за этого. Это... так много всякого случилось со мной.

— Я помогу тебе обрести силу, Адам, сказала она.

Протянув руку, он коснулся ее щеки, и она поцеловала его ладонь.

— Твои руки. Твои волшебные руки.

— Анджела, ты родишь мне ребенка— вот прямо сейчас?

— Да, мой дорогой.

Анджела забеременела через несколько месяцев после свадьбы.

Доктор Август Новак, старший хирург Шестой польской больницы, вернулся к частной практике, и, к удивлению большинства, главой больницы был назначен доктор Адам Кельно, хотя было много врачей с большим, чем у него, стажем.

Административная карьера отнюдь не привлекала его, но высокое чувство ответственности, которое Адам вынес из концентрационного лагеря в Ядвиге, подготовило его для этой деятельности. Занимаясь и бюджетом больницы, и ее политикой, он не оставлял и хирургическую практику.