— Вы по фамилии Токушев? Борлаем звать?

— Ие, — подтвердил Токушев. От недоброго предчувствия у него похолодело сердце.

— Брат про вас поминал… Лежал как в огне, глаза закрыл, а губы шептали: «Борлай этим волкам зубы выкрошит!..» Знать, про кулаков да бандитов говорил…

Глаза женщины наполнились слезами. Она подняла белый передник и утерлась уголком его.

— Не могли от смерти отстоять… И моего — тоже… Вместе воевали, в один чае успокоились…

Борлай опустил голову, сдерживая слезы, так стиснул зубы, что возле ушей вздулись желваки.

— Я сиделкой при них была… — сквозь слезы продолжала рассказывать женщина. — Всю ночь от коек не отходила: то одеяло поправлю, то пить подам… Худо им станет — врача разбужу… Всякие лекарства давали — не помогло. Ведь моего в живот ранили, а у твоего брата пуля прошла возле самого сердца.

Борлай поднял глаза на женщину.

— Парнишка, девчонка есть? — участливо спросил, не зная, как разделить ее горе.

— Никого нет… — Женщина зарыдала. — Мальчик был — оспа унесла…

— Не надо плакать, — сказал Борлай и тронул плечо женщины, будто это могло остановить слезы.

— Знаю… — отозвалась она. — Слезами горю не поможешь, но сил нет — текут и текут…

Глубоко вздохнув, она спросила:

— Может, с Васильем Петровичем поговоришь? Он лечил Адара.

— Много слов говорить — горе больше делать, — сказал Борлай. — Молчать надо.

И он замолчал. Женщина повела его на кладбище и тоже за всю дорогу не проронила ни слова, а когда остановились у свежего холмика глины, показала рукой на тесовый обелиск с красной звездой наверху и чуть слышно вымолвила:

— В одной могилке лежат.

Взглянув на Борлая, она строго потребовала:

— Сними шапку.

Токушев медленно стянул шапку с головы.

Постояли у могилы, вздохнули и, повернувшись, пошли в село. Борлай нес шапку за кисть, она болталась у него в руке из стороны в сторону.

— Теперь надень, — сказала женщина. — В штаб пойдем.

Командир части особого назначения Федор Семенович Копосов с газетой в руках сидел на широкой лавке у стены. Несмотря на усталость, его задубевшее от горного ветра лицо с желтыми, слегка подстриженными усами выражало несгибаемую силу и энергию. Гимнастерка у него была застегнута малиновыми нашивными петлями и подпоясана широким ремнем, оттянутым на боку деревянной кобурой маузера. Услышав фамилию Токушева, Копосов отложил газету, встал и участливо пожал руку Борлая.

— Хороший был у вас брат! — сказал он и подтвердил кивком. — Смелый, как сокол, верный, как правда!

Командир отошел к столу, открыл свою полевую сумку и бережно достал маленькую красную книжечку.

Узнав книжечку, Борлай с протянутой рукой подошел к Копосову, но, всмотревшись, вздрогнул и остановился: в нижнем углу книжечки возле самого корешка виднелось круглое отверстие, и от него растеклось бурое пятно запекшейся крови.

— Отдай мне! — Борлай снова протянул руку.

— Нельзя, — твердо сказал Копосов.

— Отдай! — повторил свою просьбу Токушев. — Я встану на место брата… Дай винтовку Адара.

— Война, дорогой мой, кончилась. — Копосов положил руку на плечо Борлаю. — Через два-три дня мы все пойдем по домам, займемся другими делами… — Он взглянул на красную книжечку. — А партбилет твоего брата поедет в Москву, к самому товарищу Ленину. И, как частица сердца Адара, сохранится в веках. При коммунизме люди взглянут на этот партийный билет и скажут: «За счастье народа пролил кровь наш далекий брат!» Вот так, дорогой мой.

Борлай не однажды слышал от Адара это чудесное слово — «коммунизм» и догадывался о существе его. Думалось: «Надежный кремень дает маленькую искру, от которой разгорается большой огонь. А это слово даст искру новой, еще неизвестной жизни: люди будут сильными, как богатыри, дружными, как братья, веселыми, как птицы весной, и чистыми, как цветы в солнечное утро». «Держитесь за новую власть, — говорил ему Адар. — За баями да зайсанами, жадными до богатства, смотрите лучше. Они будут рыскать, как волки… Не давайте им ходу…» Сейчас все это мелькнуло в голове и исчезло, вытесненное по-новому открывшимся обликом брата. Красная книжка Адара пойдет к Ленину, значит, брат был, как богатырь, верен большому делу!

Когда Борлай вернулся домой, в его аил собрались все родственники, сели вокруг очага. От горькой вести вскрикнули и залились слезами. Чаных, рыдая, уткнулась лицом в золу.

Борлай вздохнул:

— О богатырях не плачут.

Он вышел из юрты, заседлал Пегуху и поехал от стойбища к стойбищу. Всюду он повторял слова брата: «Держитесь за новую власть».

— За нашу власть, — подчеркивал Борлай и разъяснял: — Сапог нам не отец по сеоку. Он — волк. Все пастбища и покосы себе забрал…

Борлай подговаривал сородичей разбросать байские поскотины или на все лето загнать туда свой скот, чтобы остальные луга уцелели до сенокоса. Но редко где его выслушивали до конца, чаще всего после первых же слов обрывали: