— Оживает, — согласился с ним Агафоник.

Решили остановиться у Тимошки Вагина, жившего на берегу реки в избёнке в два окна. Прежде Вагин был односельчанином Дежнёвым. Пришёл он на Пинегу в надежде на лучшее житьё с реки Ваги, левого притока Двины. Отсюда и прозвание его — Вагин. Мужик он был неудачливый, искусством мастерового не обладал, охотой не увлекался — бить зверье, говорил, жалко, не богоугодное это дело. К тому же супружница постоянно рожала одних девчонок, нарожала целый выводок. Так что надёжных помощников в доме не было. Кое-как кормилась семья за счёт надела малоплодородной земли, сбора грибов и ягод да рыбалки. Никак не могли Вагины выбиться из горькой нужды. Решился Тимофей на отчаянный шаг — свернул хозяйство и перебрался всей семьёй и с убогим своим скарбом в Архангельск.

Мужик он был грамотный, выучился грамоте ещё у вагинского дьякона. Вот и посчастливилось найти в Архангельске работу у одного богатого купца, торговавшего лесом и бравшим строительные подряды. Стал Тимофей Вагин помощником приказчика у того купца, писарем и счетоводом в одном лице. Вот и пригодилась грамотёшка, усвоенная у дьякона.

Вагин принял гостей с Пинеги радушно, хотя и произнёс:

— Не обессудьте, дорогие мои други. В тесноте, да не в обиде.

Мордастый Игнашка недовольно поморщился, входя в тесную избу, наполненную девчонками разных возрастов и пропитанную запахами детских пелёнок и кислятины.

Тимофей наказал жене накрыть стол и подать ухи, да грибные галушки с луком. Чем же ещё может попотчевать неимущий беломорец? После угощения Вагин дал пинежанам полезный совет:

— Не вздумай, Иван, на своей утлой скорлупке в Белое море выходить. В эту пору оно неспокойно. Гибнут люди в такую погоду. Вот что я тебе посоветую. Дощаник оставь на моё попечение. Вытащим его на берег и затащим ко мне во двор, чтоб не позарились на него лихие людишки. А завтра отплывает на Соловки большое монастырское судно с паломниками. Судно добротное, надёжное. Среди монахов есть хорошие корабелы.

Дежнёв согласился с Тимофеем и решил последовать его совету. Также договорился с Вагиным, что оставит у него на хранение заветный куль с пушниной, беличьими и лисьими шкурками. Везти его в монастырь не резон. Это не мирской дар соловецким монахам, а собственная казна. На эти шкурки Иван намеревался выторговать у архангельских купцов необходимые продукты: топлёный жир для освещения избы, соль и ржаную муку. Своей муки до нового урожая никак не хватает. Урожаи на Пинеге низки, а то и вовсе губят их непредвиденные заморозки. В честности Вагина Иван был уверен и оставил ему куль без всяких сомнений.

Монастырский парусник принял пинежан в числе других паломников и благополучно доставил их на Соловки. Море слегка штормило, вызывая у тех, кто впервые пускался в такое плавание, головокружение и рвоту. А бывалые северяне переносили путь легко, привычно.

Строения монастыря выглядели суровой угрюмой крепостью, окружённой стенами с башнями. Стены были сложены из шероховатых глыб гранита и булыжника. Это и была надёжная крепость, успешно выдержавшая нападение шведов. Центром монастырского ансамбля служила каменная громада собора строгой архитектуры.

Дежурный монах сопровождал паломников в монастырскую гостиницу, до предела заполнившуюся постояльцами. Получили свой тесный закуток и пинежане. Дары, привезённые Иваном Дежнёвым, принимал отец-эконом, костлявый долговязый старец. Монах недовольно морщился, пересчитывая приношения, и ворчал:

— Могли бы и пощедрее...

— Откуда быть щедротам, — оправдывался Иван. — В бедности живём, детишек досыта не накормим.

— Прибедняетесь.

— Истинный крест, не прибедняемся, отец родной.

— Бог вам судья.

Потом отправились на богослужение в большой собор. Служил сам игумен в сослужении четырёх иеромонахов. Пел хорошо отлаженный монашеский хор. К концу службы игумен провозгласил многие лета царю Михаилу Фёдоровичу и батюшке его, патриарху Филарету.

На следующее утро удар монастырского колокола разбудил паломников, созывая к заутрене. Семейка с Игнашкой простояли начало службы, а потом незаметно выскользнули из храма. Захотелось удовлетворить любопытство, побродив по монастырю и его окрестностям. Они удалились вглубь острова, поросшего превосходным хвойным лесом, и смогли воочию убедиться, что монастырь располагает огромным и хорошо налаженным хозяйством. Лес чередовался с угодиями. На лугу паслось большое стадо коров и овец отборных пород. На берегу бухты плотники-корабелы мастерили лодки и морские парусники. На стапелях стоял остов большого недостроенного судна. Раздавался перестук топоров, пахло смолой. Игнашка спросил одного из корабелов, пожилого мужика в длинной холщовой рубахе, вытёсывавшего сосновый брус:

— Ты монах, дядька, али послушник?

— Не, малец. Ни то, ни другое, — ответил тот, не отрываясь от работы. — Не видишь разве? В мирской оболочке я. Трудник.

— Что это такое трудник? Растолкуй.

— Мирянин, который трудится на благо святой обители. Вот тружусь ради святого дела, грехи замаливаю. Монастырь за это кормит, поит меня, жильё даёт.

— И много вас таких трудников? — вмешался в разговор Семейка.

— Не ведаю, не считал. А полагаю, много. Говорят, сотни три, а то и четыре. А ещё есть мужички из приписанных к монастырю сел. Эти отбывают на Соловках барщину, трудятся и на кирпичном заводе, и на свечном, и на гончарном, и на лесопилке.