Последнее лето Клингзора (сборник) - Гессе Герман

Повесть «Душа ребенка» напоминает посвященные под­росткам и детям страницы Толстого — не только нази­дательный рассказ о том, как маленький мальчик украл сливы с тарелки (а ведь о краже, правда, не слив, а винных ягод идет речь и у Гессе), но и некоторые эпизоды из «Детства», например, ту главу, которая названа «Затме­ние». Речь у обоих писателей идет именно о затмении, то есть о том состоянии духа, когда, поясняет Толстой, «мысль не обсуживает вперед» желаний и поступков и можно совершить все, «самое ужасное преступление без цели, без желания вредить, но так». Ни у Толстого, ни у Гессе «самого ужасного» не происходит — такое даже не приходит на ум этим двум примерным мальчикам. Но переживания у обоих очень глубокие и, как сказано у Гессе, «безошибочные».

Наступает не такой уж и редкий в жизни день, когда под влиянием обиды и унижения или не совсем чистой совести все вдруг начинает не ладиться, человек, особенно ребенок, становится не волен в своих поступках, и события вершатся будто по указке судьбы. У Толстого, имевшего перед собой многие цели, описано одно такое событие и короткая цепочка вызванных им бурных реакций. Для Гессе же смута в душе ребенка — главное содержание повести. Действие развивается бурно. За одним проступком следует другой, еще худший, хотя мальчик мучится и хочет остановиться. И с каждым новым поворотом в душе ре­бенка совершается смена состояний, столь знакомых каж­дому человеку. Страх, одиночество, бессилие и отчаяние: -...я преступник, подлец, хуже всех». Или поиски оправда­ния, попытка найти виноватых, злоба на безукоризненность взрослых, которые вечно правы, безумная жажда отомстить миру, а заодно и себя загубить. Одним словом: «Есть упое­ние в бою»... Однако сам автор, писатель XX века, глубоко понимая, не разделяет этого упоения.

Когда-то, почти на сто лет раньше, в пьесе немецкого драматурга Георга Бюхнера «Смерть Дантона» герой за­давался вопросом: «Что это такое в нас, что прелюбо­действует, убивает, крадет и лжет?» Во второй повести, «Клейн и Вагнер», этот вопрос повторяется почти в тех же словах.

Внешним толчком для стремительного развития дейст­вия стала и тут кража — кража казенных денег чинов­ником Фридрихом Клейном, никогда раньше не нарушав­шим своего долга. После этого начинается бег, бег как ду­шевное состояние, не прекращающийся и тогда, когда за героем уже никто не гонится. «Флюгер судьбы» ведет Клейна через границу на юг. Он окунается в воздух, на­поенный благоуханием, видит кругом природу фантасти­ческой выразительности. Случается в этой повести очень немного: в городском парке героя поражает своей неза­висимостью и красотой танцорка. Желая служить ей, он отправляется с ней через озеро в игорный дом, проводит с ней много ночей. Все кончается внешне ничем не вызван­ным самоубийством.

Но внутренними событиями повесть перенасыщена. Ге­рой, а вместе с ним и читатель видят не только «действи­тельность», то есть то же, что и все. В воспаленном мозгу Клейна прокручивается калейдоскоп видений и воспоми­наний. Он видит сны, например, странный сон об автомобиле... Мысль работает лихорадочно. Вдруг наступает минутная ясность, и он понимает, что имя Клейн (а «клейн» по-немецки — «маленький») обозначает его долю в ми­ре. Или какую-то тайную свою связь с учителем Вагне­ром, убившим по непонятным причинам жену и детей, о чем он прочел однажды в газете и почему-то не может забыть. Таких лишь намеченных, не до конца прочерчен­ных связей в повести много — они будто нарочно подбро­шены тут читателю. И как и в первой, детской, повести, происходит бесконечная смена состояний — от относитель­ной гармонии и спокойствия к крайнему отчаянию и без­надежности.

Не Толстой, а другой наш великий писатель приходит на ум, когда читаешь эту повесть Гессе. С романами До­стоевского тут связаны не только детективность сюжета, не только обязательный мотив преступления (а кстати сказать, и игры, рулетки), не доведенного, правда, у Гессе до своей крайности — убийства, хотя мысль об этом то и дело мелькает в голове героя, но и мотив наказания, невыносимого бремени преступления, его «утомительности». Выше, когда речь шла о «Душе ребенка», мы говорили о настороженности писателя к поступкам без размышления, ко всякого рода безудержным душевным порывам. Но если это и правда о Гессе, то правда неполная.

Ох как глубоко понимает писатель естественность этих неконтролируемых порывов! Как ясно представлена им эта сторона жизни: ведь человеку, полагает автор, «европей­скому человеку нашей эпохи», так редко приходится быть самим собой, ведь он (приведем слова о герое) «всегда был чем-то занят, чем-то другим, а не самим собой, всегда ему нужно было что-то делать...». Недаром с таким востор­гом и упоением Клейн смотрит, как, отрешившись от окружающего, принадлежа только себе, движется в танце его возлюбленная. Танец — полнейшая свобода — противо­поставлен у Гессе загнанности человека механикой жизни. В этой загнанности, полагал Гессе, люди часто доходят до того, что даже забота о детях кажется непереносимым временем. Если тихий чиновник Клейн вырвался из-под ярма, если робкий человек совершил преступление, то в :-том был напор большой силы. Сам герой тщетно пытается : лределить ее истоки...

Кто виноват? Жена? Долголетняя ненависть к ней, ко­торая, как мерещится Клейну, могла привести к убийству? Или порывы души ничем не объяснимы? И если перевести разговор на проблемы всеобщие (а Гессе, безусловно, хотел, чтобы сказанное им было воспринято именно так), то ^южно задать и вопрос: почему способен на преступление обыкновенный человек?

Поле действия в повестях, как и во всем творчестве Гессе, нешироко. Состояние же очерчено широкое — ха­рактерное состояние тысяч людей в годы веймарской Гер­мании, как и вообще во времена кризисов и неустойчи­вости. Вспоминая впоследствии «Клейна и Вагнера», автор проводил параллель между своим героем и миллионами солдат, возвращавшихся после четырех лет войны «из закованного в униформу жестокого подчинения к вожде­ленной, но внушавшей страх свободе». Но и это всего .тишь одно из возможных сопоставлений, и оно не исчер­пывает смысла повести.

Лишь мимоходом упомянув приметы эпохи «после войны», Гессе показывает само рожденное ею сознание, его метания и мучения, его лабильность. Представлено это не только сюжетом, но и подвижностью точки зрения, изменением перспективы, в которой увиден мир. Изменчиво не только состояние героя, меняется само отношение к жизни, со­бытиям, людям, в них участвующим. Меняется, открываясь разными сторонами, и сама действительность. Мальчик в первой повести чувствует себя преступником по отношению к праведнику отцу. Он темен, а мир светел. Но вот он встре­чает товарища, которого может счесть ниже себя, и его отно­шения с миром уже другие: теперь он светлый праведник почище отца и защищает нравственность кулаками. Да и сама вина перед отцом принимается мальчиком совсем не безусловно: «Я лег в постель с уверенностью, что он меня целиком и полностью простил — полнее, чем я его» — так кончается повесть.