Золя обратился к знаменитому в то время натуралисту Эдмону Перрье за консультацией по вопросу о промышленном использовании морских водорослей. Ученый, хорошо знавший нормандское побережье, основавший лабораторию неподалеку от тех мест, где протекает действие «Радости жизни», ответил Золя обстоятельным письмом, в котором одобрил его замысел:

«Эта мысль, как мне представляется, вполне соответствует современным тенденциям в химии и вашим весьма интересным посылкам».

На подготовительном этапе работы над романом Золя делал многочисленные заметки медицинского и технического характера (о родах, о водянке, о подагре; об устройстве волнорезов и свай), а также зарисовки и чертежи сооружений, описанных в «Радости жизни».

Роман «Радость жизни» вызвал многочисленные отклики во французской прессе, по большей части недоброжелательные. Значительная часть критиков, не проявив интереса к философской проблеме книги, обрушилась на ее частности, воспринятые в свете общих теорий натурализма. Особенное негодование вызвали страницы, описывающие наступление биологической зрелости у Полины и роды Луизы.

Влиятельный критик Франсиск Сарсе, враждебно настроенный по отношению к Золя, счел неудачной попытку главы натуралистической школы создать философский роман. 10 марта 1885 года Сарсе писал в газете «Ле Дизновьем сьекль» («Le XIX siecle»):

«„Радость жизни“ — это „Кандид“, перенесенный в наше время и истолкованный по натуралистическому методу там, где Вольтер скользит легким пером и как будто играет скупым сюжетом, Золя углубляется, топчется на месте с грузным безразличием и пачкает себя и читателя каплями крови и гноя, брызжущими из всех этих нечистот…» Высоко оценив образ Полины, критик сожалеет, что Золя и здесь «утратил чувство меры» и не удержался от натуралистических подробностей, и в заключение спрашивает: «Что за нужда нам читать в романе страницу, вырванную из учебника патологии?»

В ином свете увидели натуралистические крайности романа критики, по взглядам близкие Золя. Так, Луи Депре (газета «Ле Мо д’Ордр») 14 марта 1884 года писал:

«Старая идея первородного греха дает себя знать у всех романистов-спиритуалистов. Они прячут факты, присущие природе, под сентиментальным покровом страстей, тогда как писатель научного направления, который не столь мелочно смотрит на мир и любит жизнь во всех ее проявлениях, щедро раскрывает тайны плоти. Я знаю мало сцен столь же патетичных и вместе с тем целомудренных, как роды Луизы».

Сам Золя, осыпаемый обвинениями в безнравственности и грубости, вынужден был отстаивать прежде всего не философскую, а физиологическую сторону романа. Позднее он оправдывался в письме к редактору газеты «Фигаро»:

«Я неоднократно заявлял, что не понимаю, почему считается постыдным изображать в искусстве акт деторождения. Я настаиваю на праве говорить об этом свободно, просто как о великом акте, творящем жизнь, и я спрашиваю: где вы нашли в моих книгах страницы, побуждающие к распутству? Так и с описанием родов, в котором вы меня упрекаете: я вижу здесь драму, столь же захватывающую, как драма смерти. В нашей литературе есть сотни знаменитых сцен смерти. Я дал себе слово нарисовать три картины родов: преступные тайные роды Адели в „Накипи“, трагические роды Луизы в „Радости жизни“ и недавно в „Земле“ я дал веселые роды Лизы — рождение на свет среди взрывов смеха. Те, кто говорят, что я мараю материнство, ничего не поняли в моих намерениях».

Следует отметить, что сцена родов Луизы действительно удалась Золя. Этот эпизод привлек внимание В. И. Ленина, который использовал его в статье «Пророческие слова». Сравнивая революцию с актом родов, Ленин пишет: «Возьмем описание акта родов в литературе, — те описания, когда целью авторов было правдивое восстановление всей тяжести, всех мук, всех ужасов этого акта, например, Эмиль Золя „La joie de vivre“ („Радость жизни“) или „Записки врача“ Вересаева». И далее: «Но согласился ли бы кто-нибудь признать человеком такого „индивида“, который видел бы толькоэто в любви, в ее последствиях, в превращении женщины в мать?» [1]

Среди первых критиков «Радости жизни» нашлись и такие, которые стремились проникнуть в сущность замысла автора. Так, Поль Алексис писал в своей рецензии (газета «Ле Ревей», 18 февраля 1884 года):

«Убить себя — какая глупость!» Это восклицание Шанто является ключом ко всему произведению. Романист хотел показать, что, несмотря на жалкое прозябание и вечные неудачи, жизнь человеческая все-таки хороша сама по себе, что это единственная действительно хорошая вещь на свете. «„Радость жизни“ — это опровержение при помощи фактов и осуждение пессимизма с его мертвящими доктринами».

Критик Эдуард Дрюмон (газета «Ла Либерте», 18 февраля 1884 года) выделил социальную тему романа; в «Радости жизни» он прежде всего усмотрел верную картину некоторых сторон буржуазной действительности: «Автор вознамерился очертить обыденную жизнь, такую, какова она в значительной мере и есть в наше время, — ужасающе глупая, серая, безрадостная; он хотел показать нам усовершенствованное животное, — как оно одевается, ест, пьет, пичкает себя лекарствами, умирает. Эта мысль отразить бесцветное и унылое висит в воздухе…» И далее критик устанавливает преемственность между романом Золя и произведениями Мопассана и Флобера, в частности, рассказом Флобера «Простая душа», «где служанка Фелисите так походит на Веронику», и книгой «Бувар и Пекюше», где автор «придал осязаемую, материальную форму неуловимой и унылой глупости полуидиотов буржуа». В образе Лазара критик увидел смелое обобщение «того состояния умов, которое скоро станет всеобщим, если нынешние условия жизни еще протянутся во Франции».