Офицер, высокий и сухощавый мужчина лет пятидесяти, подверг Доминика краткому допросу. Хотя он говорил по-французски очень хорошо, в нем все же чувствовалась чисто прусская жесткость.

— Вы здешний?

— Нет, я бельгиец.

— Зачем же вы взялись за оружие? Все это не должно бы вас касаться.

Доминик не отвечал. В это мгновение офицер заметил Франсуазу; она стояла и слушала, сильно побледнев; на ее белом лбу красной полосой выделялась царапина. Он посмотрел поочередно на обоих, казалось, все понял и удовольствовался тем, что добавил:

— Вы не отрицаете, что стреляли?..

— Я стрелял, пока мог, — спокойно ответил Доминик.

Это признание было излишним, ибо он был черен от пороха, весь в поту и испачкан каплями крови, просочившейся из ссадины на плече.

— Хорошо, — повторил офицер. — Через два часа вы будете расстреляны.

Франсуаза даже не вскрикнула. Она сложила руки и подняла их в немом отчаянии. Офицер заметил это движение. Двое солдат увели Доминика в соседнюю комнату, где им было приказано стеречь его. У девушки подкосились ноги, она опустилась на стул; она не могла плакать, она задыхалась. А офицер все смотрел на нее и в конце концов обратился к ней.

— Этот парень — ваш брат? — спросил он.

Она отрицательно покачала головой. Офицер стоял все так же невозмутимо, не улыбаясь. Потом, помолчав, спросил:

— Он давно тут живет?

Девушка, опять-таки кивком, отвечала: «да».

— Значит, он должен прекрасно знать соседние леса? На этот раз она заговорила.

— Да, сударь, — промолвила она, смотря на него с некоторым удивлением.

Пруссак ничего не добавил, а повернулся на каблуках и потребовал, чтобы к нему привели сельского мэра. Франсуаза встала, и легкий румянец покрыл ее лицо: ей показалось, что она поняла смысл этих расспросов, и надежда вернулась к ней. Она сама побежала за отцом.

Как только прекратилась перестрелка, дядюшка Мерлье проворно спустился на деревянную галлерейку, чтобы осмотреть колесо. Он обожал дочь, он питал крепкую дружбу к Доминику, своему будущему зятю, но и мельничное колесо занимало немалое место в его сердце. Раз ребятишки, как он их называл, вышли из перепалки целы и невредимы, он подумал о другой своей привязанности, а эта-то пострадала значительно. И, склонясь над большим деревянным остовом колеса, он с озабоченным видом изучал его раны. Пять лопастей были раскрошены в щепки, основная часть была изрешечена пулями. Мельник совал пальцы в пробитые отверстия, чтобы измерить их глубину; он обдумывал, каким образом можно будет поправить эти повреждения. Он уже заделывал пробоины обломками и мхом, когда за ним пришла Франсуаза.

— Отец, — сказала она, — они вас требуют.

И она расплакалась, передавая ему все, что только что услышала. Дядюшка Мерлье покачал головой. Так людей не расстреливают. Надо разобраться. И он вернулся на мельницу с обычным молчаливым и спокойным видом. Когда офицер потребовал у него провианта для солдат, он ответил, что рокрёзские жители к грубому обращению не привыкли и что от них ничего не добиться насилием. Он взялся все устроить, но при условии, что будет действовать один. Сначала офицера, казалось, рассердил этот спокойный тон; потом он уступил, поддавшись кратким и точным доводам старика. Он даже окликнул его, чтобы спросить:

— Как у вас называются эти леса, вон там, напротив?

— Совальскими.

— А как далеко они простираются?

Мельник пристально посмотрел на него.

— Не знаю, — ответил он.

И ушел. Час спустя потребованная офицером контрибуция съестными припасами и деньгами лежала на мельничном дворе. Смеркалось. Франсуаза с тревогой следила за действиями солдат. Она не отходила от комнаты, где был заперт Доминик. Часов в семь девушка пережила смертельную тревогу: она увидела, как офицер вошел к пленнику, и в течение четверти часа слышала их голоса, которые постепенно все повышались. На мгновение офицер появился на пороге, чтобы отдать по-немецки распоряжение, которого она не поняла; но когда двенадцать солдат пришли и выстроились во дворе с ружьями в руках, ее охватила дрожь, она почувствовала, что теряет сознание. Итак, все кончено: казнь совершится. Двенадцать солдат стояли так уже минут десять, а голос Доминика раздавался попрежнему, причем в нем слышался резкий отказ. Наконец офицер вышел, яростно хлопнув дверью и сказав:

— Хорошо, подумайте… Даю вам срок до утра.

И, сделав знак рукою, он распустил солдат. Франсуаза замерла в недоумении. Дядюшка Мерлье, продолжавший покуривать трубку, разглядывая взвод с видом простого любопытства, подошел к ней и по-отечески ласково взял ее за руку. Он увел Франсуазу в ее комнату.

— Не волнуйся, — сказал он, — постарайся уснуть. Утро вечера мудренее, завтра видно будет.

Уходя, он из предосторожности запер ее. Он был убежден, что женщины ни к чему не пригодны и что они только все портят, когда берутся за серьезное дело. Между тем Франсуаза не легла. Долго сидела она на постели, прислушиваясь к глухому шуму в доме. Расположившиеся во дворе немецкие солдаты пели и смеялись; повидимому, до одиннадцати часов они пили и ели, ибо возня не прекращалась ни на минуту. Время от времени и в самой мельнице раздавались тяжелые шаги — это, вероятно, сменялись часовые. Но особенно привлекали внимание Франсуазы звуки, которые ей удавалось порою уловить из нижней комнаты. Она несколько раз ложилась на пол и прикладывалась к нему ухом. Как раз в этой комнате и был заперт Доминик. Повидимому, он расхаживал взад и вперед от стены к окну, ибо она долго слышала размеренный звук его шагов; потом наступила полная тишина — значит, он сел. Да и во всем доме шумы стали стихать, все засыпало. Когда ей показалось, что дом уснул, она как можно осторожнее отворила окно и облокотилась на подоконник.

На дворе стояла теплая ясная ночь. Узкий серп луны, заходившей за Совальский лес, освещал местность, словно ночник. Длинные тени высоких деревьев смешивались с чернотою лугов, а в освещенных местах трава казалась мягким зеленоватым бархатом. Но Франсуаза не обращала внимания на таинственную прелесть ночи. Она всматривалась в местность, разыскивая часовых, которых немцы, вероятно, расставили кругом. Она отлично различала их тени, тянувшиеся вдоль реки. Против мельницы, на той стороне Морели, стоял только один часовой — неподалеку от ивы, ветви которой окунались в воду. Франсуаза ясно видела его: это был высокий малый, стоявший неподвижно, обратив лицо к небу с мечтательным видом пастуха.