Харя поперхнулась. При том, что смотрелась на первый взгляд непробиваемо. Тонкие презрительные губы, полуприкрытые веки, стриженная очень коротким ежиком – почти скинхед – голова в наушниках. Идите, дескать, все вон, я тут один выключаю. И тем не менее. Веки моргнули, губы скривило странно. Выявились глаза. Голубые и беззащитные.

– Покажь, – хрипло сказала жуликоватая харя.

– Вот. – И Густав уже отработанным жестом выложил на прилавок свое богатство.

– А-а, вижу. Аккумы.

– Ну. По четвертному.

Опять мигнули глаза, что-то будто проскочило в них, какая-то тень мысли, и опять вылезла голубая беззащитность.

– А открой один… а, хозяин?

Вот хозяином Густава не называл еще никто на свете. Он даже растерялся слегка. И испугался, что поплыла «морда лопатой». Сейчас на чем-нибудь подловят. А тот, жуликоватый, достал из-под прилавка какое-то устройство – в точности таких Густаву видеть не доводилось, но ведь каких только не развелось сейчас адаптеров, зарядных модулей и прочая, и прочая – что может быть особенного в очередной модификации? Взял в руки одну из плиток, сорвал фантик – с трудом, но сорвал, самому-то Густаву это не вдруг далось! – и стал засовывать в гнездо на своей коробочке. Е-мое! На глазах Густава плитка смялась. Нет, не смялась, но плавно изменила форму, изменилось соотношение сторон прямоугольника. Без складок, без трещин, морщин и прочего. Щелк! Точно вошла в гнездо. И стала менять цвет. Побежали по поверхности волны фиолетового и бордового отлива. Ровно, ритмично.

Густав поймал себя на том, что откровенно глазеет. Куда там морда лопатой! Слегка отвернулся, стал смотреть вполоборота в сторону. Заметил жуликоватый или нет?

– По четвертному, говоришь? Сколько их у тебя?

Густав понял: хватать деньги и рвать когти. А то будет поздно.

– Одиннадцать, – выпрямился он, стараясь стать как можно выше, посмотреть на этого типа сверху. И не понял, как так у него получилось. Вроде бы он смотрел теперь сверху не только на щуплого своего контрагента, но и на его вывеску, на всю халабуду, весь ряд слепленных из чего было хибарок. А неплохо, однако! И с удовольствием добавил:

– Таблицу умножения не забыл еще?

Тип, только что признавший в Густаве хозяина, замотал головой, руки засновали, и купюры возникли оттуда же, из-под прилавка, откуда и коробочка. Двести семьдесят пять рублей. Не забыл таблицу умножения. Густав сгреб деньги во внутренний карман куртки.

– Гуд бай, май хрен, – бросил через плечо и побрел к выходу с рынка. Теперь головы прохожих находились на одном уровне с его головой. Густав сам не понял, как получился у него такой фокус, но покатило. И «хозяин», тоже очень даже. Вот бы всегда так!

В полуночной декабрьской непрогляди ахнуло так, что на окраине Питера целые кварталы легли навзничь. Как стояли, так упали, нутро выплеснув наружу, – с такой силой швырнуло наотмашь.

Хуторок, в котором находился эпицентр взрыва, просто перестал существовать. Не стало и числившихся еще на карте деревнями Ильина, Большого, Малого и Красного Бора вместе с полудюжиной соседних. По окрестностям разметало на километры куски бревен, кирпичей, шифера, тряпья, утвари, ботинок и тел. Сверху, вместе со снежком, сыпалась шинкованная мелюзга. Изжеванные в опилки дерево, пластмасса и прочая органика. Оставляя бурые следы. Были ли уцелевшие? Во всяком случае, заметить это было нечем. У всех, кто был от эпицентра хотя бы километрах в трех, глаза отказали: вспышка была такой ярости, что попросту выжгла в доли секунды все способное гореть. Включая саму землю, ее почвенный покров. Тоже на несколько километров. И слышать уцелевшим было нечем. Грохот тоже был хорош: донесся до северной окраины Питера, до Девяткина и Парнаса.

Вызвали милицию, скорую и прочую аварийку жители Лигова и Красного Села. Кому разбило только окна да слегка врезало по ушам. Было понятно, что аврал на много суток – ночь, всех по хатам накрыло. Спасателям в большинстве случаев трудно было отличить, «кто-то» перед ними или «что-то». Объективно трудно. А сначала еще предстояло договориться, что будут делать питерские спасатели, что – подчиненные Ленобласти.

То, что находилось в очаге бедствия, больше всего напоминало последствия авиакатастрофы. Или крупного землетрясения. Но Питер не относился к сейсмоопасным районам. А воронка, оставшаяся на месте усадьбы, была круглой. Самолет падает, имея очень ненулевую горизонтальную скорость. И получается вытянутый след падения – профессионалы хорошо знают эту форму. А тут круг.

Организовать штаб по ликвидации последствий, назначить ответственных за расследование – долгая история, но неизбежная. При том, что завтра Новый год… Спихнуть поскорее – больше никаких мыслей. Полковник Замчевский – эмчеэсник, брошенный как раз на организацию всего и вся, – догадался спросить:

– Слушайте, вы! Куда, на хрен, людей посылаем? Если радиация? Или, тетку ее за ногу, какая-нибудь горючка, отрава? А?

С запозданием, но привезли соответствующие приборы. Таки да. Радиация – была. Не очень так чтобы, но заметно превышающая природную. Некоторые предметы, подобранные недалеко от эпицентра, фонили еще сильнее.

– Что значит заметно, растак вашу Машу? Цифры, цифры, чтоб вас! И состав, спектр излучения! Загрязнения! Что там рвануло – грязная бомба или что похуже?

Цифры от доклада к докладу уменьшались, словно съеживались перед полковничьим напором. Наконец Замчевский сам поехал на место:

– Два валуна лежит гранитных, вы мне рапортуете: радиация! Херация!

Сидя за рулем служебного «Патриота», смог одолеть только окраину Красного Села – дальше был завал обломков, а местами сгорел асфальт. Прошелся заказными, скрипучими ботинками по каше из обрывков, щепы и чего-то чавкающего, буро-красного. Все понимали чего. В грунт, лишенный рыхлого органического покрова, оно впитывалось плохо, а вот на обувь липло ободьями, глинисто. Эмчеэсники собирали эту кашу совками в мешки.