Шрифт:
Он мог бы обойти лужу. Это было легко. Но что-то внутри него противилось этому простому решению. Это был не просто страх испачкаться. Это был страх нарушить запрет, сделать что-то не так, оказаться «плохим». Это был страх совершить ошибку.
Марк стоял перед лужей целую вечность. Мама терпеливо ждала в паре шагов позади. Весь мир замер: ни машин, ни прохожих, только он и эта тёмная вода.
Часть 2
Марк моргнул и вернулся в реальность. Он снова стоял у окна своей кухни, глядя на дождь. Воспоминание было таким ярким, что он почти чувствовал запах новой кожи и холод утреннего воздуха.
Он посмотрел на свои ноги. На нём были старые, разношенные кроссовки. Не то чтобы грязные, но уже давно потерявшие свой первоначальный вид. В них было удобно ходить по лужам.
И вдруг он понял. Вся его жизнь после того дня была похожа на это утро. Он так боялся «испачкать ботинки» — совершить ошибку, сделать что-то не так в глазах других (или даже в своих собственных), — что просто перестал идти вперёд. Он выбирал только безопасные, сухие тропинки. Он избегал глубоких «луж» — сложных проектов, рискованных решений, искренних чувств. Он жил так, чтобы его «ботинки» всегда оставались чистыми и блестящими.
Но какой ценой? Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле окна. В глазах больше не было пустоты. Там была та самая лужа из детства и он сам — маленький мальчик, парализованный страхом.
<p style="margin-left:16.5pt;">
«Тот, кто очень боялся в грязь упасть...».
Фраза оборвалась на полуслове. Теперь он знал её продолжение.
<p style="margin-left:16.5pt;">
«...никогда не узнает, каково это — лететь».
Он вспомнил ощущение полёта с качелей во дворе своего детства. Вверх, к самому небу! Ветер в лицо! Риск сорваться был огромным. Но восторг от полёта стоил любого страха.
Марк медленно отошёл от окна. Его взгляд упал на коробку с фотографиями на верхней полке шкафа — ту самую, о которой он думал минуту назад.
Он подошёл к ней и без труда достал её. Пыль осела на крышке. Он открыл её и сразу увидел тот самый снимок: он и Лена под одуванчиковым небом. А рядом с ним лежал другой — выцветший поляроидный снимок.
На нём был он сам. Тот самый мальчик в новых ботинках. Но снимок был сделан позже в тот же день. Его штаны были мокрыми по колено, на одном ботинке красовалось большое тёмное пятно засохшей грязи. А на лице сияла широченная улыбка.
Рядом стояла мама и смеялась.
Марк долго смотрел на эту фотографию. Он не помнил этот момент сознательно, но теперь всё встало на свои места. Он всё-таки прыгнул в ту лужу. Нарушил запрет. Испачкал ботинки.
И мир не рухнул.
Он улыбнулся — уже не слабо и дрожаще, а широко и свободно.
— Хватит обходить лужи, — сказал он вслух в пустой квартире.
Дождь за окном всё ещё лил, но теперь его стук звучал как музыка. Марк взял с полки чистый блокнот и ручку. Страница была такой же белой и чистой, как его новые ботинки в тот день.
Он больше не боялся поставить на ней кляксу.
Часть 3.
Пролетает лето мгновенным днём
Коробка из-под обуви, обитая выцветшим синим картоном, стояла на полу. Марк сидел на полу, скрестив ноги, словно ребёнок, и перебирал прошлое руками. Пыль танцевала в узком луче света, пробивавшемся сквозь щель в шторах. Здесь, в этом бумажном архиве, время не текло, а застыло, пойманное в ловушку глянцевой бумаги.
Он уже видел эти лица. Вот он с Леной, их лица перепачканы ягодным соком, а за спиной — стена из одуванчиков. Вот он в той самой луже, с горящими глазами и грязным ботинком. Но теперь его пальцы нащупали что-то другое. Снимок был не в альбоме, а просто лежал на дне коробки, под ворохом открыток и билетов в кино.
Марк осторожно вытащил его. Это была не цветная фотография, а старый чёрно-белый снимок, края которого слегка загнулись. На нём были они втроём: он, Лена и ещё один мальчик, кажется, Сашка. Они сидели на поваленном дереве у реки. Солнце било прямо в объектив, поэтому их фигуры казались почти прозрачными, сотканными из света.