— Где комдив?

— Нет здесь комдива.

— Как нет? Вы бросьте... Кровью истекаем. Чья машина?

— Редакции фронтовой газеты.

Майор с удивлением посмотрел на номер «эмки». Махнул рукой, и мотоцикл умчался. К «эмке» один за другим стали подлетать мотоциклисты и справляться о комдиве. Мы решили с Хозе свернуть с бойкой дороги, поехать к артиллеристам. Пронеслись вдоль опушки и на краю леска, далеко в глубине хлебного поля, увидели наши танки. Пушки, словно соломинки, выдували красные пузыри, и, когда они лопались, до слуха долетали выстрелы.

В кружке бинокля — дымки, отдельно стоящее дерево, ветряк, трактор. Открытый, не защищенный никакой броней «Коминтерн». Он идет по хлебам навстречу разрывам. Маневрирует под огнем. Переваливает через невысокие бугры. А за ближними кустами командиры орудий взмахивают пилотками, и гаубицы посылают куда-то далеко в дымное поле двадцатикилограммовые «гостинцы», от которых воздух ходит горячими, упругими волнами и протяжно, печально шелестят созревающие хлеба.

— Смотрите, трактор возвращается... И не один! У него на буксире танк, — сказал Хозе.

«Коминтерн» приблизился к леску, обогнул его и, попыхивая дымком, выбрался из хлебов на дорогу. Я взмахнул рукой. Трактор остановился. Я сел рядом с водителем, и мы тронулись в путь. Лицо моего соседа покрывала такая пыль, что никак нельзя было разглядеть, молод он или стар.

— Что с танком?

— Снаряд боднул. Пришлось эвакуировать.

— Впервые?

— Под Луцком три машины вытащил. Было дело и под селом Вербой.

— А что под Вербой?

— Полковник Загудаев приказал взять село. Вечером он повел в атаку восемь танков БТ-7. Хорошо получилось. Не ждали нас. Полковник первым вскочил в село. А за ним все экипажи. Никто не свернул и не отстал. В селе только что немецкие артиллеристы расположились и пехоты набилось тьма-тьмущая. Все они бежали, как будто смерч по селу пыль крутил. Жалко только, очень жалко: погиб в этом бою наш любимый командир Петр Дроздов. Его танк шел по задворкам, бил чужаков по загривкам. Машину вел лейтенант Рольск. Такого мехводителя днем с огнем не сыщешь. Потом я дроздовскую «бэтушку» эвакуировал с поля боя. Глянул, а на верхнем лобовом листе круглая дыра. Вокруг пробоины сталь запеклась.

Я оглянулся. «Эмка» шла следом. Разбитый тягачами и танками шлях втягивался в частый лес. Хозе, приоткрыв, дверцу, выглянул из машины, на всякий случай быстрым взглядом окинул знойное небо.

Тракторист Иван Петрович Кузнецов в первый день войны получил ранение, но в госпиталь лечь отказался. Каждое утро посещает медпункт, делает перевязку и садится за руль своего «Коминтерна». По словам Кузнецова, Вербу взяли вечером. И когда окончательно очищали село от противника, особо отличились экипажи младших лейтенантов Беляева и Райгородского. На второй день семь наших танков атаковали новые позиции немцев, но были остановлены сильным заградительным огнем.

Сборный пункт аварийных машин, куда спешил Кузнецов, находился в ельнике. Здесь под напильниками в тисках повизгивала сталь, раздавались тяжелые удары молота, сверкала электросварка. Взглянув на мое редакционное удостоверение, воентехник второго ранга Константин Мураф сказал:

— Люди работают днем и ночью, не считаясь ни с чем. Круглые сутки — на танке и под танком, когда спят, не знаю. Наш девиз: вернем танк на поле боя! А сейчас я хочу показать вам одну машину... взглянуть на нее стоит.

Углубились в ельник, вышли на поляну, где под кряжистым дубом стоял КВ. Я воочию убедился в грозной силе нашего тяжелого танка. На серой лобовой броне четыре вмятины. А башня! Словно огромными желудями, утыкана снарядами. Десять попаданий — и ни одной пробоины!

— А где экипаж?

— Перешел на другую машину. Воюет где-то за Горынью. Мне рассказывал водитель тягача Костин: КВ смял фашистскую оборону, раздавил гусеницами пять противотанковых пушек и пулеметным огнем опустошил пехотную роту. Гитлеровцы бросили свои позиции и побежали с отчаянным криком: «Елефант, елефант!» [1]

Больше ничего не мог сообщить мне Мураф. Фамилий танкистов никто на знал. Герои остались неизвестными.

А фронт грохотал за Горынью, и в пыльный ельник, где в быстром темпе шел ремонт аварийных машин, долетала канонада. Сюда с разных направлений все чаще и чаще тягачи тащили на буксирах наши легкие танки Т-26, БТ-5, БТ-7 и даже танкетки Т-27. Эти машины, говоря языком танкистов, давно израсходовали запас моторесурсов. Да и поле боя в треугольнике Дубно, Луцк, Ровно оказалось для них не таким уж близким. Восьмой механизированный корпус Д. И. Рябышева совершил четырехсоткилометровый марш. Девятый мехкорпус К. К. Рокоссовского прошел двести километров, а девятнадцатый мехкорпус Н. В. Фекленко, куда направились мои товарищи Буртаков и Филь, сделал трехсоткилометровый бросок. Танкисты под беспрерывной бомбежкой устремлялись в атаку без артиллерийской поддержки и авиационного прикрытия. И все же Рябышев вышел на подступы к Берестечку, Рокоссовский на реку Стырь. Фекленко приблизился к Дубно. Танкисты вели ожесточенные бои, отражали беспрерывные атаки. Наступление противника, который стремился выйти на шоссе Ровно — Киев, затормозилось.

Подбежал Хозе:

— Там на дороге завоеватели пылят...

Пятнадцать пленных пехотинцев как раз расположились в кювете на короткий привал. Все молодые, крепкие. Серозеленые мундиры, видимо, во время схватки кое у кого треснули по швам. Брюки такого же цвета заправлены в сапоги с широкими голенищами. Поясные ремни — черные, и на тусклых металлических пряжках выпуклые буквы: «С нами бог». Среди конвоиров узнал моего университетского товарища Ивана Грищенко. Мы дружески обнялись. Он служил в стрелковой дивизии переводчиком и когда услышал, что я хочу написать статью «Лицо фашистского солдата», охотно взялся помогать в разговоре с пленными.