— Что это за деревня?

— Это кафрский крааль. Там есть школа. И учитель, — его зовут Мако. Мне всегда было очень обидно, что у кафров есть школа, а у нас нет. Но теперь все это изменится.

В двух шагах от них с земли вдруг поднялся человек, выпрямился, потянулся. Ни Ленни, ни проповедник не заметили его в темноте.

— Я же предлагал тебе, проповедник, присылай детей ко мне, и я буду их учить. Но ты не пожелал. — Он говорил по-английски. Голос у него был мягкий и глуховатый, с теплыми нотками.

Ленни круто повернулся.

— Кто это?

— Это Мако, — сказал проповедник, — Здравствуй, Мако.

Мако зажег спичку, раскурил трубку и не спеша подошел к ним. В темноте Ленни показалось, что он очень высок, так высок, что должен нагибаться, говоря с ними. На самом деле он был всего на дюйм или два выше Ленни.

— Добрый вечер, — сказал Мако. — Вы, должно быть, новый учитель из Кейптауна. Я уже про вас слышал. Ваши в таком восторге, что только об этом и говорят. По обеим долинам идет про вас молва, к белым на фермы и то, кажется, докатилась. Я Мако, как вам уже сказал ваш проповедник. Только он напрасно жалуется, — я ведь предлагал ему посылать детей в нашу школу, а он не согласился.

— Еще бы мне согласиться! — воскликнул проповедник.

Ленни слушал их с удивлением. Мако говорил по-английски, а проповедник на африкаанс, но оба, по-видимому, отлично понимали друг друга.

— А почему бы и нет? — спросил Мако.

— Я уже тебе говорил.

— Да, что-то насчет того, что бог сотворил нас разными. Объясни мне все-таки, почему твой бог разгневается, если цветной ребенок будет учиться вместе с кафрами?

Проповедник откашлялся, сплюнул и закурил трубку.

— Бог сотворил белых, цветных и африканцев. Он сотворил их разными, потому что хотел, чтобы они жили разно. Его господня воля, чтобы цветные жили и работали и учились среди своих. Если бы не так, он бы всех сотворил одинаковыми.

— Ага. Значит, это тоже его воля, чтобы у белых было все, а у африканцев ничего? И чтобы африканцы до седьмого пота трудились на белого. Это тоже господня воля?

— Не кощунствуй, Мако, — резко сказал проповедник.

— Ответь мне, старик, — мягко проговорил Мако. — Я не кощунствую.

— Это господня воля, чтобы мы были разными.

— И чтоб белые были богатыми? — спросил Мако.

Проповедник промолчал.

— А цветные и африканцы бедными?

Старик все молчал.

— И чтоб белые обращались с нами, как с рабами?

Старик покачал головой, но ничего не ответил.

— Твой бог сам, должно быть, белый, — продолжал Мако. — По всему видно, что так. Он говорит тебе: «Ты цветной, не общайся с африканцами». Это ведь то же самое, что вам говорит правительство, потому что оно проводит политику расовой дискриминации. Значит, и бог твой проводит ту же политику.

— Не городи вздора, Мако. Мы терпим за грехи рода человеческого.

— А почему белые не должны терпеть?

— Перестань, Мако.

Мако захохотал.

— Мне пора идти, старик. — Он повернулся к Ленни. — Надеюсь, мы еще увидимся. И поговорим на свободе. Я, может быть, смогу вам быть полезен. Прощайте. Прощай, проповедник, и скажи своему богу, чтобы он и черных тоже немножко любил, а не одних только белых.

Он повернул налево и побежал вниз по склону, в ту сторону, где горели маленькие огни.

— Он ничего, этот Мако. Хороший кафр, — проговорил проповедник, и Ленни отметил нотку превосходства в его голосе.

Мако — образованный человек, но он кафр; и поэтому безграмотный старик проповедник выше его, и любой житель Стиллевельда тоже выше уже по одному тому, что он цветной! Старик даже не думает этого сознательно, ему просто никогда и в голову не приходило усомниться в том, что это так. И другим тоже. Совершенно так же, как никому не приходило в голову усомниться в «прирожденном превосходстве» белых, которые жили в Большом доме и на окрестных фермах. Поэтому и Ленни, по их представлениям, никак не мог знать больше, чем белые. Он мог, в крайнем случае, знать почти столько же, как они. Так ведь именно и сказал проповедник.

Ленни припомнил свои собственные мысли в ту минуту, когда он старался вызвать образ Селии — как раз перед тем, как к нему подошел проповедник. В ту минуту этот предрассудок был жив и в нем. Он пытался его отогнать, но он знал, что это в нем есть. Он чувствовал себя не таким, как все остальные в Стиллевельде. Выше их. Особенно когда эти две девушки прошли мимо и сделали ему глазки. А ведь они были цветные. Такие же, как он. Были минуты, когда от так себя чувствовал даже с матерью. Что же это такое? Откуда это берется?

Мако — образованный человек, но какая-то разница между ними есть. Есть, нечего это отрицать. Мако — кафр, а он, Ленни, цветной. Но ведь он же никогда не верил, что эта капля белой крови в его жилах сообщает ему какую-то привилегированность. Не дальше как сегодня утром он изведал цену этой привилегированности — там, возле кофейного киоска. Но, когда он стоял лицом к лицу с Мако, что-то сковывало ему язык. И ему было немножко стыдно, что он разговаривает с африканцем. Чего тут было стыдиться? Никто его не видел. А стыд все-таки был. И стыд и страх. И вдруг он с необычайной остротой почувствовал, что ему было бы нестерпимо стыдно, если бы Селия увидела его мать и эту деревню, в которой он родился, и этих людей, среди которых он вырос.