Они смолкли, и темная торжественная тишина нахлынула снова, как будто она никогда и не нарушалась. Энтони слегка передернуло, то ли от холода, то ли от мысли, что всякое человеческое существование, вся слава, весь блеск сменяющихся цивилизаций - все это лишь недолгий звон колоколов среди вечного мрака и молчания. Он наклонился погладить кошку, чтобы прикосновением к живому телу оградить себя от ужаса небытия, но она уже незаметно исчезла и не вернулась на его зов. И только когда он, оглянувшись, увидел ровный свет, проникавший сквозь желтые занавеси закрытых окон, он почувствовал себя защищенным от громадного равнодушия холодной тишины и пространства - этих двух скобок, в которых заключено забвение.

Энтони не сразу вернулся в гостиную; когда он снимал пальто, ему вдруг пришла фантазия погадать по Гомеру о своей будущей судьбе. Может быть, для девяноста девяти сотых его существа это была просто шутка, но для последней, самой затаенной частицы его "я" это было совещанием с богами. Он вошел в комнату, служившую ему библиотекой и убежищем от домашних бурь, зажег свет и взял с полки старую школьную "Одиссею" в коричневом картонном переплете, на котором еще не установившимся мальчишеским почерком была нацарапана его фамилия. Открыв наугад страницу, он ткнул пальцем в первую попавшуюся строчку. Греческий стих был так прост, что ему даже не понадобилось словаря, чтобы прочесть:

"Ты же, хранимый богами, да скоро увидишь супругу, в дом возвратяся по долгопечальной разлуке с семьею" [Гомер. "Одиссея". (Пер. В. А. Жуковского.)].

Странная дрожь пронизала его, когда он медленно прочитал два стройных гекзаметра и уловил их значение. В первый раз за все эти годы в нем шевельнулось сомнение и вместе с ним какое-то смутное мучительно бередящее предчувствие чего-то, что могло быть новой жизнью. Он снова перечел эти строки. Но ведь он же у себя дома, и до него доносятся голоса друзей и смех Маргарит, с которой они вот уже почти шесть лет женаты. Но сомнение не унималось: "А если это не настоящий твой дом, и она тебе не настоящая жена, и все это не настоящие друзья?"

Минуты две он стоял, вглядываясь в замысловатые буквы, которые словно разматывали перед ним спутанный клубок давних воспоминаний, прежних желаний и надежд, растоптанных, угасших и умышленно преданных забвению.

– Какая чепуха!
– сказал он вслух, захлопнул книгу и сунул ее обратно на полку.

Вернувшись в гостиную, Энтони поцеловал жену и пожелал ей счастья в новом, 1926 году.

– О, мы уже давно покончили с этим, - равнодушно ответила она.

Он отошел, уязвленный, недоумевая, означало ли ее двусмысленное замечание, что она давно в нем разочаровалась, или она хотела сказать, что они обменялись новогодними поздравлениями, пока его не было.

– А ты слышал колокола?
– добавила она, повидимому, только для того, чтобы что-то сказать.

– Да, Стэплтон, Кроухерст и соборные. Довольно трогательно это призрачное возвещение мира и в человецех благоволение. Все-таки в этих старых обычаях что-то такое есть.

– Верните старый, новый звон [Перифраз строфы из стихотворения английского поэта Теннисона], - сказал Уолтер, хихикая.

"А он все больше становится похож на сову, - подумал Тони, - и выпаливает эти свои сомнительные остроты, точно горох из игрушечного ружья. Подвыпил еще к тому же, наверно, я приготовил слишком крепкий пунш".

– Мир и благоволение?
– спросил Гарольд с усмешкой, которая часто слышалась в его голосе, когда он говорил с Энтони или о нем.
– Это звучит как акционерная компания с ограниченной ответственностью.

Во сколько вы цените ее актив, Тони?

Он отхлебнул влажными, пухлыми губами небольшой глоток пунша. "А ты с каждым днем становишься все более похожим на рыбу, - подумал Тони.
– Эта прилизанная голова и рот, как у карпа. Длинная, стройная Элен в ярком платье, вон там на кушетке - пестрая змея. А Маргарит? Что-то в ней есть кошачье и вместе с тем птичье, птица-кошка, гибкая, хищная и безмозглая".

Ничего не ответив Гарольду, Тони пересел от камина на вертящийся стул у рояля. В комнате казалось тесно, жарко, душно от табачного дыма, паров пунша и запаха духов. Все чувствуют по-разному, плоскости восприятий сталкиваются - общение невозможно.

Один шаг из уютной комнаты - и ты лицом к лицу с вечными страшными истинами; только приспособишься к их враждебности - возвращаешься назад, и уже сама комната кажется враждебной. Мы все еще живем в искусственных пещерах, сидим на корточках вокруг огня, открытого каким-нибудь волосатым Прометеем. Он услышал слова Маргарит.

– По-моему, ужасно, что вы, мужчины, - безграничное и бессознательное презрение женщины прозвучало в этих словах "вы, мужчины", - спокойно принимаете войну и драку и смеетесь над миром и благоволением. Мир был бы совсем другим, если бы им правили женщины.

– Это закон джунглей, - заявил Уолтер с таким видом, будто сказал что-то очень глубокомысленное.

– Ну, если вы верите в закон джунглей, - возразила Маргарит с убежденностью, удивившей Тони, - почему же вы не отправляетесь жить в джунгли?