Впрочем, все это интересовало его куда меньше, чем собственные его дела; представляю себе, как подкашивались у него ноги, как дрожал в его руке страннический посох, когда он наконец, после многих опасностей, завидел отчий замок Ротервуд и увидел дым из труб, тени дубов на траве в час заката и грачей, роившихся над деревьями. Затем он услышал гонг, возвещавший ужин; дорогу он помнил отлично; и вот он вступил в знакомую залу, бормоча "Benedicite" {"Благослови" (лат.) - название молитвы перед едою.} и занял место за столом.

На мгновенье могло показаться, что седой пилигрим задрожал и его исхудалые щеки покрылись смертельной бледностью; но он быстро овладел собой и скрыл побледневшее лицо под капюшоном.

На коленях у Ательстана играл маленький мальчик;

Ровена, улыбаясь и нежно гладя бычий лоб саксонского тана, налила ему из золотого кувшина большую чару вина с пряностями. Он разом осушил целую кварту напитка и, оборотясь к монаху, спросил:

– Итак, святой отче, тебе довелось видеть, как славный король Ричард пал при Шалю от стрелы негодяя-лучника?

– Да, ваша милость. Братья моего ордена находились при короле в его последние минуты. Кончина его была истинно христианской.

– А как с лучника драли кожу, ты тоже видел? То-то, должно быть, была потеха!
– спросил Ательстан, хохоча собственной шутке.
– Вот уж, верно, орал!

– Ах, милый, не надо!
– нежно упрекнула Ровена, приложив к губам белый пальчик.

– Вот бы и мне поглядеть!
– воскликнул ее сын.

– Ну что у меня за Седрик! Увидишь, увидишь, мой умник! А скажи-ка, монах, но встречал ли ты там моего родича, бедного сэра Уилфрида Айвенго? Говорят, что он храбро бился при Шалю?

– Милый супруг, - снова вмешалась Ровена, - не будем о нем говорить.

– Это почему же? Потому, что ты с ним когда-то любилась? Втюрилась в его бледную физиономию, а на меня тогда и не смотрела.

– Это время давно миновало, милый Ательстан, - сказала любящая супруга, подымая глаза к потолку.

– А ведь ты небось по сей день не простила ему той еврейки, а, Ровена?

– Мерзкая тварь! Не упоминай при мне эту нечестивицу!
– воскликнула леди.

– В общем-то бедняга Уил был славный парень, хотя немного и размазня. От какой-нибудь пинты вина - глядишь, уже и пьян.

– Сэр Уилфрид Айвенго был отважным воином, - промолвил монах.
– Я слыхал, что никто не сражался лучше его. Когда его ранили, он лежал в нашем монастыре, и мы за ним ходили до самой его смерти. Он похоронен в северном приделе.

– Ну и баста!
– сказал Ательстан.
– Хватит печальных рассказов! Где шут Вамба? Пускай споет. Эй, Вамба, что ты лежишь, словно пес, у огня? Спой-ка нам, и будет тебе хныкать - что было, то прошло. Чего там! Еще немало храбрецов осталось на свете.

– Да, немало стервятников поселилось в орлиных гнездах, - промолвил Вамба, лежавший у очага рядом с собаками тана.
– Немало живет на земле мертвецов, немало и живых давно уже мертвы. Немало есть песен - и веселых и грустных. А самая-то веселая иной раз всех грустнее. Сниму-ка я шутовской наряд и надену траур, кум Ательстан. Пойду-ка я в плакальщики, - вот тут-то, может, и повеселюсь. Пестрый наряд - плакальщикам, черный наряд - шутам. Налей-ка мне вина, кум, а то голос что-то рассохся.

– На, пей, собака, и полно болтать, - сказал тан. И Вамба, с силой ударив по струнам трехструнной скрипицы, скрестил тощие ноги и начал так:

Любовь в сорок лет

Красавчик-паж, не бреешься ты,

Нет на лице твоем и пушка,

Парят мальчишеские мечты

При виде женской красоты

Но доживи до сорока!

Под шапкой золотых кудрей

Мудрость ох как невелика;

Что ж, пой серенады, и слезы лей

И нежных словечек не жалей

Но доживи до сорока!

Когда проводишь ты сорок зим

И прояснится твоя башка,

Придет конец мечтаньям былым:

Они развеются, словно дым,

Коль доживешь до сорока.

Любой ровесник мой, вот те крест,

Готов слова мои подтвердить:

Прелестнейшая из невест

Нам через месяц надоест

И даже раньше, может быть,

Льняные кудри, и алый рот,

И глазок лазоревых нежный взгляд,

И стройный стан, и бровей разлет,

Еще и месяца не пройдет,