Видимо, услышав его крик, медсестра высунула голову из окна.

– Ещё раненые! – недовольно воскликнула она. – По одному заходим!

Костя пропустил Леру и присел на крыльцо медпункта. Голова всё еще кружилась, его подташнивало, но это было полбеды. Перед глазами стояло лицо Зиновьева, повязка на его глазу пугала до замирания в животе, и Костя со страхом думал: а что там, под повязкой? Неужели… пустота? Чёрная глазница с жёлтой костью в глубине… И он теперь будет, как Терминатор в фильме – страшный, раненый, на всю жизнь… И в этом виноват он, Костя. Это он выбил Зиновьеву глаз той книжкой.

Колючие мурашки побежали по коже, и Костя сжался ещё больше, обнял коленки руками, уже не чувствуя, как саднят ребра. Верить в худшее не хотелось. Можно ли выбить глаз вот так просто? Что это вообще такое – глаз? Как он устроен, так ли беззащитен, как выглядит? Ему вдруг захотелось узнать об этом всё. И не только узнать, но и исправить как-то свою ошибку. Острое чувство вины захлёстывало его, не давало дышать. Потому что, каким бы гадом ни был Зиновьев, он не заслуживал стать страшным, как Терминатор.

Никто этого не заслуживал.

Он тонул в этих мыслях, в чувстве вины и в раскаянии. А потом сзади приоткрылась дверь. На крыльцо вышла Лера, встала перед Костей, ощупывая пальцами марлевый тампон, приклеенный к верхней губе полоской лейкопластыря.

– Мне фвы наофыли, – сказала она. – Вавефное, фвам останефся.

И Костя понял, что швы ей накладывали под заморозкой, потому она и говорит так невнятно. А то, что шрам – да какая разница, он всё равно ее не разлюбит.

– Заходи, драчун, – крикнула из окна медсестра. И голос ее звучал недобро.

Ну а потом всё было, как в дурном сне. К медпункту прибежала директриса с вожатыми, принялась вопить про «чепе» и тыкать в Костину сторону толстым, как сосиска, пальцем. Кричала, что родители Зиновьева – милиционеры и обязательно в суд подадут, так что Костя прямо из летнего лагеря отправится во всесезонный, и отнюдь не в оздоровительный. Лера попыталась вступиться, но её и слушать никто не стал. Тогда вмешалась медсестра, заявив: «Хватит орать, у ребёнка все признаки сотрясения!» И Костю увезли на лагерном УАЗике в подмосковную больницу, куда этим же вечером приехали расстроенные мама и папа. А когда ему стало чуть лучше, отец сказал, что в лагерь его больше не отпустят. А ещё сказал, что Зиновьевы предки пошумели-пошумели, но быстро поджали хвосты, когда папа пригрозил им встречным иском. Ведь по факту Костя пострадал гораздо больше. Потому что у жирдяя была лишь рассечена кожа под бровью, но глаз остался цел. Даже зрение не упало. И в лагере он остался. Впрочем, не за какие-то особые заслуги: Костин папа считал, что родители просто устали от его выходок, вот и сплавили сынка.

Весть о том, что Зиновьев почти не пострадал, дико обрадовала Костю. Он почувствовал прилив сил и тут же захотел сбежать из больницы. Лёжа под капельницей, представлял, как доберется на попутках до лагеря, встретится с Лерой… Но мама сказала, что её забрали родители. И Костя едва не заплакал, поняв, что больше никогда её не увидит.

Так и окончилась эта история – будто оборванной на полуслове.

Но когда он вышел из больницы, первым делом отправился в библиотеку. Попросил там анатомический атлас – всё-таки хотелось посмотреть, как устроен глаз. Атлас ему не хотели давать из-за неподходящего возраста. Но он с такой мольбой смотрел на библиотекаря, так долго и нудно просил, что она пошла на компромисс: сама нашла в атласе нужную страницу, целомудренно заколола его скрепками, чтобы любознательный ребенок не добрался до изображений женских органов, и приказала рассматривать рисунок глазного яблока прямо при ней. Костя посмотрел и ахнул: глаз казался чем-то инопланетным, загадочным. Хрусталик, цилиарное тело, хориоидеа – эти слова таили в себе бездну нового, интересного, того, о чем не слышал никто из Костиных ровесников. И он вымолил у библиотекаря разрешение перерисовать картинку из атласа в свою тетрадь. А потом зарисовывал и записывал в неё всё, что удавалось узнать по теме: и про шесть глазодвигательных мышц, и про бинокулярное зрение, про птеригиум и многое другое, что удивляло до восторга. Уже тогда он заявил родителям, что будет офтальмологом. В школе нажимал на биологию и химию, без проблем поступил в медицинский. И шесть лет шёл к офтальмологии, но после несчастья с отцом резко сменил курс: помочь родному человеку было важнее. Хотел заработать, чтобы оплатить ему операцию на позвоночнике – а потом и сам подключиться к лечению, восстановить лицо. Только вот не успел: отец умер за месяц до того, как Костя окончил интернатуру в пластической хирургии…

После похорон мать сказала: «Поезжай в Австрию, не ломай свою жизнь. Вдруг больше не будет такого шанса? А работа, сынок, лучше всяких докторов лечит. Ну и время, конечно»

Только не помогло это время. И сейчас, стоя над могилой отца, Костя понимал это особенно остро.

Подошел Исламбек, принес ведёрко с золой. Пока Костя рассыпал её между цветов, тот бормотал что-то, глядя на могилу – молился по-своему, хоть и был иной веры. Когда он ушел, Костя еще немного посидел возле отца. Но предвечерний воздух стал серым, тени – длинными, и птицы умолкли. Казалось, даже цветы уснули: лишь росшая поодаль дикая яблонька, окутанная пышным белым цветом, стояла горделиво и празднично. Аромат от неё шел волшебный. И Костя подумал, что не так уж тут и плохо. Особенно если выбора нет – как у всех, кто здесь покоится.

– Пойду я, отец, – сказал он. – Прости, не знаю, когда теперь вырвусь.

Вдоль центральной аллеи уже горели фонари, и Костина машина казалась под ними не желтой, а бежево-серой. Он завел «жигуль», покатил по дороге.

Радонев совсем забыл о мужчине в сером плаще, которого видел на кладбище. И не вспомнил бы о нём никогда, но вдруг увидел, что тот медленно бредет по обочине. В руках бутылка, на дне которой еще плещется коричневое пойло. Походка неровная, пояс плаща волочится по земле, правый рукав в грязи – будто падал и не удосужился отряхнуться.

Костя брезгливо поморщился и почти миновал его, когда тот обернулся и нелепо замахал руками. Бессмысленный взгляд, острое лицо, очки, криво сидящие на самом кончике носа…

– Bekloppt! – ругнулся Костя, чуть не подпрыгнув от удивления. И резко дал по тормозам.

Перед ним стоял Илья Петрович Торопов, главврач «Веллнес-Т-клиник». Виднейший окулист столицы, заливший зенки по самый спотыкач. Это своего будущего начальника и учителя Костя минуту назад назвал «чокнутым». А сейчас потащил к машине.