– Вы писали?
– и доктор почувствовал, как глупо прозвучал его вопрос. Но Клара непринужденно ответила:

– Да, я перевожу.

– Для печати?

– Да, - сказала Клара просто.
– Для одного издательства.

Георг заметил на стенах несколько итальянских репродукций. Среди них "Концерт" Джорджоне.

– Вам это нравится?
– Он подошел к картине.

– А вам?

– Я не видел оригинала. Это во Флоренции?

– В Pitti [Палаццо Питти, дворцовая галерея во Флоренции]. Вы должны туда съездить.

– Для этого?

– Для этого.

Она излучала какую-то простую чистую радость. Доктор выглядел задумчиво.

– Что с вами, Георг? Вы не хотите сесть?

– Мне грустно, - сказал он медленно.
– Я думал... но у вас совсем не убого, - вырвалось у него. Клара улыбнулась.

– Вы слышали мою историю?

– Да, то есть...

– О, - перебила Клара, заметив, что он хмурится, - люди не виноваты, что говорят об этом иначе. То, что мы переживаем, редко можно выразить в словах, и кто пытается все же об этом рассказывать, поневоле впадает в ошибки.

Они помолчали. Потом доктор спросил:

– Что сделало вас такой доброй?

– Все, - ответила она тихо и мягко.
– Но почему вы спрашиваете об этом?

– Потому что... потому что вы, собственно, должны были сделаться черствой. Вы были такой слабый, беспомощный ребенок, такие дети или трубеют, или...

– Или умирают, хотите сказать. Ну так я и умерла. О, я была мертва много лет. С тех пор, как мы с вами расстались там, дома, вплоть до...
– Она взяла что-то со стола.
– Посмотрите, это его портрет. Он немного льстивый. Его лицо не такое ясное, но лучше, проще. Потом я покажу вам и нашего ребенка, он сейчас спит здесь, в соседней комнате. Мальчишка. Зовут Анжело, как и его. Он сейчас далеко, в отъезде.

– И вы совсем одна?
– спросил доктор рассеянно, все еще рассматривая портрет.

– Да, я и сын. Разве этого мало? Анжело художник. Его имя мало известно, вряд ли вы о нем слышали. До самого последнего времени он боролся: с миром, со своими планами, с собой и со мной. Да, и со мной: я ведь целый год упрашивала его ехать. Я чувствовала, что ему это необходимо. Однажды он спросил в шутку: "Я или ребенок?" Я сказала: "Ребенок", -- и он уехал.

– И когда вернется?

– Не раньше, чем мальчик научится выговаривать свое имя, так мы договорились.

Доктор хотел что-то заметить, но Клара рассмеялась:

– А так как это довольно трудное имя, то дело будет еще не скоро. Анжелино исполнится летом только два года.

– Странно, - сказал доктор.

– Что, Георг?

– Как хорошо вы понимаете жизнь. Какой вы стали взрослой, как вы молоды. Куда делось ваше детство? Мы ведь оба были такими... такими беспомощными детьми. Это уже не изменишь и не забудешь.

– Так вы полагаете, мы обязаны страдать нашим детством? Ради справедливости?

– Да, я думаю именно так. Страдать тяжелой тьмой позади нас, с которой мы храним такую зыбкую, такую неясную связь. Приходит время, и мы отдаем ему наши первые всходы, любое начало, любую близость, побеги того, что, может быть, должно было состояться. И вдруг видим: все кануло, словно в пучину, и мы даже не знаем, когда.

Мы этого попросту не заметили. Словно ты собрал все свои деньги и купил на них перо для шляпы, - миг, и первый же ветер сорвал его и унес. Разумеется, ты приходишь домой без пера, и тебе ничего больше не остается, как только гадать, когда оно от тебя улетело.

– Вы думаете об этом, Георг?

– Уже нет, теперь я отступился. А начал где-то после моего десятого года, когда перестал молиться. Все прочее меня не касается.

– Как же случилось, что вы вспомнили обо мне?

– Именно поэтому я и пришел к вам. Вы единственный свидетель того времени. Мне казалось, я найду в вас то чего не могу найти в себе. Какое-нибудь движение, слово, имя, от которого что-то зависит - прояснить...

Доктор опустил лицо в свои холодные беспокойные руки.

– Я помню так мало из моего детства, - сказала Клара задумчиво, словно я прожила уже тысячу жизней. Но сейчас, после ваших слов, мне кое-что припомнилось. Вечер. Вы неожиданно появились у нас: ваши родители куда-то ушли, может быть, в театр. У нас яркий свет. Отец ждет гостя, одного родственника, если я не путаю. Он должен был приехать из... впрочем, не помню, откуда, во всяком случае, издалека. Мы ждали его уже более двух часов. Двери были раскрыты, горели лампы, мама то и дело подходила к софе и разглаживала покрывало, отец стоял у окна. Никто не решался сесть, чтобы не сдвинуть со своего места стул. Тут пришли Вы и стали ждать с нами. Мы, дети, прислушивались у двери. И чем дальше, тем более чудесным представлялся нам гость. Мы ведь даже боялись, что он придет раньше, чем достигнет высшей степени великолепия, к которой он, пока отсутствовал, приближался с каждой минутой. Мы не боялись, что он мог не прийти совсем: мы были уверены, он вот-вот появится, но мы хотели дать ему время, чтобы он стал большим и могущественным.