Графиня Менсдорф, со свойственным ей тактом, не хотела давать места политическим излияниям в своем салоне и прервала паузу, с улыбкой обратившись к фельдмаршалу Рейшаху:

– Жаль, что вас там не было, барон, вы бы отлично передали роль капуцина, проповедующего мораль грешному миру.

– Без сомнения, – сказал фельдмаршал и прибавил с комическим пафосом: – Contend estote, довольствуйтесь хлебом и солью!

– Да, когда рядом лежат паштет из гуся, а под рукой стоит старое венгерское! – засмеялся граф Клам.

– Nullum vinum, – продолжал пародировать Рейшах, тряся головой и отмахиваясь руками, – nisi hungaricum! [23] – прибавил он тише, склоняясь к графине Обренович, которая легкой улыбкой поблагодарила за комплимент ее родным лозам.

Подошли другие гости, дамский кружок расширился, и граф Клам перешел с бароном Рейшахом в первую залу.

Тут оказалось несколько мужских и дамских групп, занятых оживленной беседой; молодежь поглощали свои личные интересы, старые дамы наблюдали за молодыми, а мужчины поглядывали на членов дипломатического корпуса, то обменивавшихся мимолетными, отрывочными репликами, то втягивавшихся в более продолжительный разговор.

Посреди салона, под ярко пылавшей хрустальной люстрой, стоял французский посол герцог Граммон – высокая фигура безупречной, почти военной осанки, с белой звездой Почетного легиона на черном фраке и широкой, темно-красной лентой через плечо. Подстриженные черные бакенбарды обрамляли продолговатое, тонко очерченное типичное лицо древне-французской аристократии – смесь приветливой любезности с сановитым достоинством. Его очень маленький красивый рот слегка оттенялся тонкими, закрученными кверху усами, лоб был высок и открыт, но скорее мягко округлен, чем смело выпукл, из темных глаз светилась флегматическая беспечность, тоже составляющая наследие древнего французского дворянства и во многих фазах истории доводившая его до такого легкомысленного отношения к важнейшим и серьезнейшим вопросам, которого часто ничем нельзя было объяснить. Его еще вполне черные волосы были собраны в тщательно причесанный небольшой тупей, еще более придававший всей его внешности сходство со старинными французскими Grand-seigneurs [24] , которые умели вести такую легкую и беззаботную жизнь в своих огромных и роскошных покоях и прямо прорезанных, чопорных аллеях парков.

Герцог постоял несколько мгновений один, разглядывая общество, когда, покончив разговор с несколькими дамами, к нему подошел господин средних лет, выразительное, худощавое лицо которого беспрестанно изменяло выражение. Он носил бакенбарды, и темно-русые его волосы были подстрижены и причесаны по моде северогерманских гвардейцев. Он был пониже герцога, движения его были оживлены и ловки, туалет безупречной простоты, и через грудь тянулась широкая белая с оранжевым лента Красного орла.

Прусский посол фон Вертер раскланялся с герцогом с безукоризненной вежливостью, но без той задушевности, которая указывала бы на близкие личные отношения.

– Наконец я нахожу случай, герцог, – начал фон Вертер по-французски, – пожелать вам доброго вечера. Как здоровье герцогини, я ее не вижу…

– Она немножко простудилась, – отвечал посол, – а фрау фон Вертер, кажется, тоже не выезжает?

– Она действительно нездорова, да и я сам охотно остался дома, – прибавил, улыбаясь, Вертер, – если бы не наша обязанность постоянно собирать новости.

– И вы достигли цели? – спросил герцог.

– Еще нет. Граф Менсдорф у императора, как мне сообщила графиня, и я до сих пор ничего не слыхал, кроме различных сплетен из общества. Хотя, – прибавил он немного серьезнее и не так громко, – атмосфера кажется мне полной важных событий: вы заметили, какое все более и более невыносимое настроение начинает нас окружать?

– Весьма жаль, если это справедливо, – сказал герцог Граммон, – резкое столкновение противоположных воззрений может повести к войне, которая лично меня вовсе не радует.

– Вам известно, – отвечал Вертер, – что мы, разумеется, не ищем войны, но неужели нам придется избегать ее ценой нашего значения и достоинства? Неужели бы вы стали нам это советовать?

– Мы стоим далеко от событий и относимся к ним в качестве наблюдателей, – сказал герцог сдержанно, – и потому можем выражать только добрые пожелания. Советов давать нам не пристало, если нас не приглашают в посредники. Однако посмотрите, – прибавил он с любезной улыбкой, – за нами наблюдают. Мы стоим здесь особняком, и из нашей безобидной беседы могут, пожалуй, вывести заключения.

– Вы правы, – отвечал Вертер, – удалимся от любопытных взглядов.

И с легким поклоном немец отвернулся, причем шепнув про себя: «Он ничего не знает», – к высокому, толстому, старому господину с лысым лбом, резкими чертами и оживленными темными глазами, стоявшему в нескольких шагах от него. Этот господин был в генеральском ганноверском мундире.

– Здравствуйте, генерал Кнезебек, – сказал он ему с поклоном, – какие новости из Ганновера?

– С некоторых пор никаких, – отвечал генерал медленно и сдержанно, – мой брат живет уединенно в деревне и пишет мне редко, да и мало интересуется тем, что у нас делается в Ганновере.

– Сердечно радуюсь, – продолжал фон Вертер, – что граф Платен в Берлине, и как я оттуда слышу, визит имел весьма дружественный характер. Дай бог, чтобы это способствовало устранению разных мелких недоразумений, время от времени возникающих между Пруссией и Ганновером, между тем как в сущности оба государства предназначены к тому, чтобы идти вперед дружно, как мы видим из истории и преданий Семилетней войны.

– Всем сердцем скорблю о недоразумениях, возникших с той и другой стороны, – отвечал Кнезебек. – Мы в Ганновере, конечно, должны заботиться о согласии с нашим соседом – прежде всего, насколько от нас зависит, всегда стараться сохранить единство между всеми германскими государствами. Наше благоденствие извне и внутри зависит главным образом от дружбы обеих великих немецких держав и в некоторой степени от Германского союза [25] . Да сохранит его Господь!