– Чисто богословская мысль.
– Мангольф нахмурился.
– Надеюсь, что до такой степени ты все-таки не забылся.

Терра, глядя в сторону:

– Поневоле раздумываешь, как бы все было, если бы могло начаться сызнова.

– Совершенно так же, - сказал Мангольф.
– Чем лгать и стяжать, я предпочту снова пасть и пойти ко дну.

Терра в ответ:

– А возможно, мы в следующий раз предпочли бы безоговорочно повторять все подлости, без которых человек не может в чистоте душевной вкушать свой хлеб насущный. Насколько я понимаю, даже и богу это было бы угоднее.

Но Мангольф:

– Не глумись! Его час пришел.

Они не отрывали друг от друга глаз, и каждый искал в состарившихся чертах другого решения собственной загадки, снова надеясь обрести себя в познании сокровеннейшей сущности другого. Чтобы постигнуть друг друга до конца, они отодвинулись из полосы света. Бессознательно они искали темноты, искали укромного угла в неосвещенной комнате, чтобы там грудь с грудью шептаться торопливо и украдкой.

– Я испытал непонятные явления, - шептал Мангольф.
– Власть картины, зовущей и вбирающей в себя. Я знаю, что взойду на тот холм и лишь там, наверху, умру. Тогда погибнет и голый нищий, поносивший и, один из всех, любивший меня.

– Я тебя понимаю, - шептал Терра.
– И я явственно, словно в откровении, ощутил, что тщетно пытался бы застрелиться, если бы не застрелился ты. Бог принципиально не согласен принять нас врозь.

– Ты веришь в него?

– Да, - сказал Терра.
– Это нелегко далось, ведь я никому не люблю навязываться.

– Знаешь ты способ спросить у него, действительно ли нам следует умереть?

– В этом вопросе я всецело полагаюсь на собственный наш здоровый инстинкт. Не будь мы оба до последней капли крови к этому готовы, разве пришла бы нам хоть отдаленно охота умереть? Бог свидетель, как мы зубами и когтями держались за жизнь.

– Ужасно!
– Глухой стон проник в сердце другу.

– Бог, несомненно, требует от каждого лишь то, что он может дать. От нас он требует гордости, - горячо произнес Терра.

Тогда Мангольф выпрямился.

– Где взять оружие? Револьвер исчез. Он лежал вот тут.

Терра последовал за ним.

– Тут он и лежит, - показал он.

Револьвер лежал под лампочкой, у кровати. Мангольф взял его: тот же маленький браунинг.

– Непостижимо, - сказал он.

– Что именно?
– спросил Терра.

И Мангольф:

– Они положили его возле кровати, чтобы я сам покончил с собой. Я швырнул его на пол, комната была полна людей, он исчез. А сейчас он снова лежит тут.

– Значит, заинтересованное лицо все еще здесь, - уверенно сказал Терра. Мангольф стал возражать, они поспорили, принялись шарить под мебелью и, лишь столкнувшись под каким-то диваном головами, опомнились.

– Какое нам дело до того, почему револьвер снова лежит там!

– А с другой стороны, у нас не осталось дела интереснее.

Оба беззвучно рассмеялись.

Но так как и после этой ночи должно было настать утро, они не видели повода спешить с осуществлением своего намерения. Оно было достаточно твердо, и они могли, решил Терра, преспокойно распить в его честь бутылку вина. Торжественно совершил он возлияние вместе с другом.

– Твое здоровье, дорогой Вольф!
– сказал он, но потом и сам заметил неуместность традиционной формулы.
– Вот какова, значит, жизнь, - заговорил он, глядя в стакан.
– Вот она какова.

– Удивительно, - сказал Мангольф, глядя в свой, - как много мы от нее ожидали, несмотря на крайний скептицизм. А ведь получили много меньше, хоть и достигли вершины. Если бы мы еще мыслили во времени, то могли бы сказать: мы оставили след.

– Всякая песчинка оставляет след, - сказал Терра.
– Но почему она именно в этот миг и на этом месте производит в текучих песках свое ничтожное, но такое значительное и важное трение, то ведает один бог.

Они замолчали, ибо заметили: что бы они ни сказали, - все тотчас же приводило к одной цели.

Рассвет забрезжил. Издалека сквозь тишину слабо донеслись звуки марша.

– Вот и другие идут тем же путем, что и мы. Чокнемся, дорогой Вольф. На этот раз они выпили, уже стоя.

– Но те ничего не понимают, - сказал Мангольф.
– В этом их великое счастье.

– В каждую данную минуту нашей жизни нет ничего важнее, чем облагородить нашу обязанность, поняв ее, - сказал Терра и достал из кармана свой револьвер. Мангольф взял свой. Звуки марша приближались.

– Бедняги!
– воскликнул Мангольф.
– Они-то за что умирают? Еще сотни лет не перестанут они верить всякому, кто будет толковать им о долге и величии - и зарабатывать на них.