– Синёв! Димочка!

Подумав, стоит ли оборачиваться, Дмитрий все же глянул косо назад, и скорее почувствовал, чем узнал, в сидящем на асфальте бомже бывшего своего… начальника. Вот так-то, Ваня… да. Сходу и не узнаешь: исхудал, лицо болезненно-желтое, и взгляд такой извиняющийся, просительный, как у голодной, бездомной собаки. Это ж надо, так опуститься, так себя, совершенно уже не уважая, потерять. А был ведь… Неуклюже, видно, совсем без сил, поднявшись, бомж уже тащится следом, и чтобы враз от него отвязаться, Дима достает пятидесятирублевку, протягивает, не оборачиваясь, и тот неприлично жадно хватает бумажку вместе с диминой рукой, облапав чистую манжету рубашки и успев дохнуть на Диму удушливой вонью лука и пива.

– Привет всему семейству, – сипло и беззубо кудахчет бомж, – счастья и благоденствия, и брату особенно, Женечке…

Так и не глянув на Ваню – а то еще подумает, что с ним хотят иметь дело – Дмитрий торопливо идет прочь, почти бежит к остановке маршруток, и по пути сворачивает в банк: затеряться в очереди, пропасть…

Отстояв перед кассой очередь и для чего-то поменяв несколько тысяч рублей на евро, словно ему было куда ехать, он присаживается на жесткий пластмассовый стул у стены, закрывает глаза, гоня прочь назойливое, невнятное жужжание посетителей и желая наконец дознаться, больше из самого себя, откуда у судьбы такие крутые, такие несправедливо суровые повороты. С Ваней его свела безнадежность перестроечной молодости: куда себя деть, если на мир и глянуть-то порой тошно, везде одно надувательство и вранье, хоть выкалывай себе глаза и затыкай пробкой уши. Родишься на свет, чуть подрастешь, а тебя уже поджидает гремучий змей, пускает по тебе вонючую слюну, заранее над тобой глумится, над твоей пока еще не окостенелой душонкой. И хотя видишь ты порой на картинках, как рубит этого змеюгу сверкающий на солнце меч, в жизни ты этого никогда не встречаешь, никто к этому сегодня не готов. И чем ты, спрашивается, лучше других? С какой это стати именно тебе вдруг приспичит с драконом разбираться? Одна только глупость, если рассудить по существу. По существу этой, какой бы тошной она ни была, данной тебе для счастья жизни. Что жизнь дается каждому для счастья, ни у кого сомнений нет, хотя само это счастье на редкость увертливо и часто подсовывает вместо себя кукиш. Уже из одного только этого счастье надо хватать и крепко держать, а еще лучше – тут же и задушить в объятиях, чтобы уж точно никуда не сбежало. Счастливы те, кому удается хотя бы слегка расслабить узел существования, чтоб сдернуло с петель двери и повышыбало форточки, чтоб из щелей потянуло волей, а сама воля чтобы при этом сладко спала в глубоком, темном подвале. Чтобы тебя, короче, несло, как соринку в потоке воды, к величественному, захватывающему дух обвалу, за которым только грохот, стон и невесомость предметов и тел, и нет уже больше никакого обратного хода, никакой силы подъема, а только манящее в бездонность темное дно, последняя точка материальности, крайний упор отлетающей прочь мысли… Так уж Дима с рождения устроен: чуть какое-то неудобство, обида, муки совести или страх, и уже хочется улизнуть из собственного тела, бросить его где-нибудь посреди дороги, идя дальше налегке, плывя… но куда… да не все ли равно. Годам к двадцати, правда, произошло в нем какое-то внутреннее укрепление, словно кто-то умело поставил его на якорь и больше не позволял ветру напропалую шалить: появилась охота к учебе, хоть и ненадолго. Он ходил на открытые лекции в политех, слушал профессорскую болтовню о Блаватской и о Ницше, смотрел на весь этот показушный кукольный спектакль натренированного рассудка, и… ничему не верил. «Но я-то, причем тут я?» Много читал сам, постоянно рискуя отвалить от твердой почвы обыденного и уплыть… ах, если бы знать, куда… Дважды пытался сдавать в политех вступительные экзамены, зная многое сверх программы, и дважды проваливал собеседование: военный билет с прочерком, справка из психушки. И зачем только ангел-хранитель избавил его от армии, от гнусной дедовшины и гиблой Чечни? Почему не подсобляет теперь? Может, что-то с этим ангелом не так?.. может, передумал?.. забыл о своих прямых обязанностях?.. Сколько ни шарь среди мечтаний и снов, сколько ни обращай беззвучной, чтобы никто не раскритиковал, молитвы к запропастившемуся куда-то хранителю, все напрасно: пустота, немота, тьма. Как-то Диму осенило, что хранитель пошел нынче не тот, и просто так, задарма, не станет напрягаться, а уж тем более, сам напрашиваться на службу, и надо поэтому как-то его, небесного, приманить, расположить к себе, задобрить… то есть вроде как самому сделать наверх шажок, вскарабкаться хотя бы на первую небесную ступеньку… Морока, скажем так, на всю жизнь, и еще не известно, куда вывезет. Ну конечно, духовное… должно же оно где-то быть, только вот где… где? Всюду отстраивают церкви, одна на другую похожие, всюду торгуют освященными крестиками, образками и колечками «спаси и сохрани», и попы сплошь молодые и не бедствуют, и вера как будто у людей есть, но такая разумно-куцая, что лучше б уж ее и не было вовсе… да и что это значит, верить, если при этом отказываешься знать? Ты веришь в то, что видишь перед собой дом, или ты знаешь, что это дом? В том-то все и дело, что Бога никто уже не чует, а тем более – в самом себе, а если в себе Бога нет, то нет Его и снаружи, сколько не молись и не кланяйся. Эта страшная догадка, обушившаяся на Дмитрия двадцать с лишним лет назад, повергла его тогда в безобразный запой, и никакие разумные разъяснения не годились для спасения его тонущего в умственных недомоганиях рассудка, и если бы не внезапный приезд брата Жени, он, может, выпрыгнул бы из окна… но нет, не выпрыгнул. Женя приехал из Одессы на пару дней, но не один: с ним был стеснительный, удручающе вежливый Марк Матвеевич Сандлер, и приглашены были оба на какую-то телепередачу, им даже проезд издалека оплатили. В тот же вечер Дима все сам и увидел, сев перед дрянным, путающим цвета телевизором: в студии поставили посреди невысокой сцены стул, нагромоздили со всех сторон софиты, чтоб получше осветить предполагаемые фокусы, расселись в кресла по краям, приготовились… И вот выходит мелкими семенящими шажками этот самый Марк Матвеевич, садится, застенчиво, едва-едва, глянул на собравшихся и, словно уже утомленный проделанной работой, устало закрывает глаза, нахохливается, как мерзнущий воробей, на своем одиноко стоящем стуле, как будто бы заранее сдается перед всей этой показухой… И тут один за другим начинают лопаться с ужасным треском включенные на всю мощь софиты, словно кто-то бьет по ним со всей дури тяжелым молотком, и те, что до этого удобно расположились в креслах, вскакивают, как ошпаренные и дают со сцены деру. Хорошо еще, что кто-то догадался выключить за сценой рубильник, не дав дымящимся лампам стать причиной пожара. Марк Матвеевич же, словно его все это не касалось, продолжал скучно сидеть на стуле и вроде как дремать, свесив лобастую лысоватую голову на расстегнутый воротничок белой рубашки, только смугловатые кулаки его были сжаты, костисто, жилисто, непреклонно. И вот наконец он глянул прямо в направленную на него камеру, и взгляд был вызывающе-твердым, торжествующим, удовлетворенным. Это все он, он один, ни в ком из присутствующих не нуждаясь, натворил! Один такой невзрачный, скучный, такой насквозь будничный еврей. Планировали, впрочем, другое, и кому-то теперь за эти софиты придется платить… В прямом, как это говорится, эфире понапоказывают еще и не такое, только на этот раз все было, похоже, всамделишным: слишком много явного беспорядка. Всё объявили, разумеется, шуткой, и Дима, может, в это поверил бы, если бы не узнал в одном из телеведущих знакомого фэесбэшника. Нет, эти ребята искали научный ко всякой необъяснимой тайне подход и уже готовы были долдонить про биополе и сверхэнергии, заодно руша слабые дилетанские догадки о сверхчувственном: им надо было заранее обезвредить и посадить на цепь, а еще лучше – ликвидировать сами эти искательные настроения. Но куда им, фээсбэшным тупицам, против упертого рогом в свою кровосмесительную наследственность еврея, который к тому же сомневается в полезности самой этой каннибальской наследственности… да, тяжелый случай. Перебив дорогостоящие лампы и тем самым высмеяв безгонорарный ангажемент, Марк Матвеевич Сандлер взял да и нарушил свой же наследственный запрет на свободу мысли, тем самым введя в страшное сомнение не только устроившихся в креслах фээсбэшных кренделей, но также и ни в чем не провинившихся зрителей. И сомнение это состояло именно в этом: всегда ли один уступает всем?

Оставив Сандлера в гостинице, Женя вернулся домой и без всякого предупреждения обрушил на Диму и гостящего у него Ваню шокирующее известие: никакое мировое правительство не тянет на то, чтобы переиграть одного-единственного Доктора. И это, конечно, позор для тех, кто владеет всеми в мире ресурсами и заказывает любые войны. Это к тому же постоянная, никуда не исчезающая тревога: что если разутый и раздетый, на несколько поколений вперед обворованный и отравленный мир ломанется следом за воскресшим Лазарем?.. за евангелистом Иоанном?.. за ангелоподобным Рафаэлем? Правда, это дело не сегодняшнего дня, но завтра, кто знает? Завтра могут явиться те, кто понимает, что мир управляется не ссудным процентом. И они обязательно явятся, если сегодня не объявить Доктора предпринимателем, а его шестисоттомный апокалипсис – инструкциями для служебного пользования. Даешь антропософский корпоратив! Сосредотачивайся, медитируй, и ты господин всему, включая личную жизнь, карьеру и финансы. Хотите здоровья и ума? Хотите плодотворного творчества? Все это вы получите, надо только правильно выполнять инструкции, при этом не подглядывая в щели наглухо закрытой двери, за которой почти уже сто лет отсиживается Доктор, без всякогот права на вход. Инструкция – это не ответ на вопрос «что делать», это – метод, с его всепожирающим технологическим «как».

– Но что же все-таки делать? – озабоченно бубнит над кружкой пива интересующийся всякой новой чушью Ваня, – Зарабатывать деньги или работать… над собой? Ты-то сам как?

– Я, видишь ли, – охотно поясняет Женя, поглаживая рыжеватую на щеке щетину, – я консультант, по всем, какие только могут быть у разумного человека вопросам. С моей уникальной методософией я всегда оказываюсь прав…

– Ну это ты, положем, заправляешь, – решительно усомняется Ваня и неприлично громко икает, – должна же быть и на твою долю какая-то ошибка…

– Никакой, – уверенно перебивает его Женя, – ни разу еще не было. И вот что, Ваня, лично для тебя у меня есть гениальное предложение: хочешь стать директором?

– Дире-е-ектором? – недоверчиво переспрашивает Ваня, с опаской глянув на Диму, словно им обоим угрожает теперь какая-то еще не известная напасть, – Каким еще, к черту, директором? Слышь, Дим, твой браток хочет, чтобы я стал директором!

– Давай предельно медленно и по порядку: о чем тут речь? – скрипуче, непрокашлянно, прокуренно выдавливает из себя Дима, посыпая пеплом самокрутки спину хвостатого, согнувшегося в три погибели чугунного черта, – Мы-то, видишь… – он выразительно кивает на Ваню, – перебиваемся тут кое-как, на днях вот продали диван, спим теперь на раскладушках…

Он смолчал о том, что сдает Ване свою же комнату, а тот, с дипломом политеха, подрабатывает в вечерней школе учителем физики. Зарплату совместно пропивают, гонят тут же, в квартире, самогон, когда мать на работе, а когда жить становится совсем не на что, ходят в общество, где Дима неиссякаемо изливает похабные, политические, жидовские, вовочкины и всякие другие анекдоты, а Ваня, заражая остальных, хохочет «на заказ». Ну и бабы, само собой. Мать к этому уже привыкла, для нее главное – чтобы никто в доме не шумел. И в квартире всегда тихо, и соседи не жалуются. Время, проклятое перестроечное время, подстрекательски толкает каждого в бок: ты все еще жив?.. еще не отъехал? И на том спасибо. Не все, правда, понимают, кто инфицировал эту перестроечную заразу, но Ваня, похоже, в курсе: тут постарались второсортные, каким едва натягивают в советском вузе трояк, отечественные америкосы, считающие экономику всего лишь способом ненаказуемого грабежа. Отдашь ли ты свое самое последнее?

– Да ты не думай, что мы такие бедные, – уточняет Ваня, – вчера ели черную икру, кто-то выбросил на мусорку, а я шел мимо с работы… Мы выживем! Это великая на все времена цель: выживание! Заройся поглубже в дерьмо и грязь, больше того же самого! Живи одним только телом, инстинктом и крепнущим с каждым днем чувством ненасытности, бери в долг у самого себя, у своего неведомого «завтра»… – Ваня допивает остатки пива, – родится один, помрут семеро, но богатых и сытых становится больше, и это обнадеживает остальных…

– Лично я готов регулярно сдавать говно Билу Гейтсу, – мрачно добавляет Дима, – говно – основа пищевых продуктов нового поколения…

– Ладно, ребята, теперь о проекте, – возвращается Женя к началу разговора, – суть его в том, чтобы приспособить работника к сегодняшней тотально стрессовой ситуации: работать в условиях, противных самой человеческой природе…

– Может, лучше послать эти нечеловеческие условия? – невежливо встревает Ваня, – Чего к ним приспосабливаться?