Когда вошел Эзра, Гердлстон встал. Он был так высок ростом, что смотрел на Эзру сверху вниз, но тот, коренастый и плотный, был гораздо сильнее отца.

– В чем дело? – спросил Эзра, садясь в кресло и побрякивая деньгами, лежавшими в кармане его брюк.

– Я получил сведения о «Черном Орле», – ответил отец, – меня известили с Мадейры.

– А! – радостно воскликнул младший компаньон. – Ну, как?

– Нагрузка подходит к концу, если верить донесениям капитана Гамилтона Миггса.

– Но Миггсу вряд ли можно доверять, – нетерпеливо проговорил сын. – Он никогда не бывает трезв.

– Миггс хороший моряк, да и на берегу его любят. Вот список товаров, засвидетельствованный подписью нашего агента. Шестьсот бочек пальмового масла…

– Масло на бирже сегодня падает.

– Подымется раньше, чем «Черный Орел» успеет вернуться, – убежденно сказал купец. – Затем кокосовые орехи, каучук, черное дерево, меха, кошениль и слоновая кость.

Молодой человек свистнул от удовольствия.

– Есть одно очень печальное известие, – продолжал старый Гердлстон: – три матроса умерли от лихорадки.

– О, дьявол! – сказал Эзра. – Мы отлично знаем, что это значит. Три женщины, каждая с целой кучей ребят, будут осаждать нашу контору, кричать и выпрашивать пенсию. Почему эти собаки моряки такие незапасливые?

Отец укоризненно взглянул на него.

– Значит, вы намерены выплатить пенсию вдовам? – с хитрой улыбкой спросил Эзра.

– Ни в коем случае. «Гердлстон и К°» не общество страхования жизни. Если мы назначим пенсию этим вдовам, другие матросы подумают тогда, что им незачем сберегать свои деньги, и окажется, что мы косвенным образом поощряем порок и распутную жизнь.

Эзра засмеялся, позвякивая серебром и ключами в кармане брюк.

– Но я не об этом хотел говорить с тобой, – продолжал Гердлстон. – Говорят, что Джон Гарстон умирает и хочет видеть меня. Мне неудобно уйти из конторы, но я чувствую, что, как христианин, я должен идти к нему, раз он меня зовет. Присмотри за делами до моего прихода.

– Я едва верю своим ушам, – удивленно сказал Эзра. – Здесь что-нибудь да не так. В понедельник я сам видел старика Джона Гарстона и говорил с ним.

– Он заболел внезапно, – сказал отец, надевая шляпу. – Доктор говорит, что он едва ли доживет до вечера. У него гнилая горячка.

– Вы, кажется, с ним старые друзья? – спросил Эзра, задумчиво взглянув на отца.

– Мы были дружны еще мальчиками, – ответил тот, покашливая, что было у него проявлением высшего волнения. – Твоя мать, Эзра, умерла в тот самый день, когда у его жены родилась дочь. Это было семнадцать лет тому назад. После родов миссис Гарстон прожила только несколько дней. Все состояние Гарстона до последнего пенни перейдет к его дочери. Других родственников у него нет, кроме Димсдэлов, – сказал купец и большими шагами пошел к выходу.

У этого невозмутимого африканского купца было действительно тяжело на душе, когда он ехал в кэбе к своему другу. Оба они вместе с Гарстоном учились в одной школе на средства благотворителей и, окончив ученье, оба преуспели в делах. Гердлстон был для Гарстона идеалом. Гарстон оставался неизменно верен Гердлстону целых сорок лет, чем расположил к себе своего приятеля, хотя тот и старался это скрыть.

Из дома Гарстона навстречу Гердлстону спускался толстый, небольшого роста человек, весь в черном.

– Ну, доктор, – спросил купец, – что ваш больной?

– Неужели вы приехали сюда, чтобы повидаться с ним? – спросил доктор, с любопытством глядя в бледное лицо купца.

– Да, я иду к нему.

– У него чрезвычайно заразительная тифозная горячка. Он может умереть через час, но, возможно, проживет и до вечера. Ничто уже не спасет его. Не думаю, чтобы он узнал вас. Его болезнь очень заразительна, и вы напрасно подвергаете себя опасности. Я не советую идти к нему.

– А как же вы, доктор? Ведь, вы сами только что оттуда.

– Я там был, потому что мой долг – быть там.

– И мой долг быть там, – решительно сказал посетитель и, поднявшись по каменным ступеням крыльца, вошел в переднюю.

Через приотворенную дверь, ведущую в гостиную, он увидел девушку, которая сидела на подоконнике, склонив свой гибкий стройный стан и закинув руки за голову. Ее великолепные каштановые волосы падали с обеих сторон густою волною на ее белые, полные руки, а грациозный изгиб ее чудной шеи мог бы послужить скульптору для изображения скорбящей мадонны. Доктор только что сообщил ей печальную весть, и это был первый взрыв горя, горя, столь сильного, что даже купец, человек далеко не чувствительный, понял, что утешать ее будет напрасно. Он отворил дверь в спальню Гарстона и вошел.