ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА I

Женщина с той стороны

Двадцатилетний юноша мчится по улице. Улица крутая, ветер свищет навстречу, у юноши дух захватывает. Но как он ни мчится, ему кажется, что тело его застыло на месте, настолько опережает его душа.

В тот миг, как он обогнул покосившиеся соседние дома, зазвякал колокольчик на дверях родительского дома, и на пороге он увидел своего друга.

– Я шел к тебе, - сказал друг и побледнел, потому что это была ложь: на самом деле он уходил.

Терра ничего не понял. Он крикнул наперерез ветру:

– Я буду счастлив!

Мангольф усмехнулся печально и скептически:

– Сейчас, пятого октября тысяча восемьсот девяносто первого года, в двенадцать часов десять минут, ты счастлив. Вот все, что ты можешь сказать.

– Прощай!
– сказал Терра.
– Я спешу к ювелиру.

– За свадебным подарком? Она согласна?

Терра стоял, крепко упершись ногами в землю; уголки его рта вздрагивали.

– Я до конца дней презирал бы себя, если бы добровольно отказался от главной цели моей жизни.

– Деньгами тебя снабжает ростовщик-портной?
– спросил друг.

– Через год я получу наследство и у меня будут собственные деньги. Я пойду куда хочу с женщиной, в которой для меня вся жизнь.

– Что ж, прощай, - заключил друг.

Терра опустил глаза; он сказал, делая над собой усилие, как стыдливая девушка:

– Ты забыл, что мы уговорились на сегодняшний вечер?

– Если тебе это еще интересно Женщина важнее десяти друзей, подчеркнул Мангольф.

– Но не одного-единственного, - сказал Терра, поднял глаза и мучительно покраснел.

Мангольф чувствовал: "Во имя всего святого - нельзя, чтобы он один говорил так".

– Нам это понятно, - сказал он с мужественной теплотой. Он поглядел вслед другу.

Терра пошел дальше гораздо медленнее, размышляя, должно быть, о своем счастье, вместо того чтобы брать его штурмом.

Мангольф торопливо скользнул в дверь. В обширной прихожей не отзвенел еще колокольчик, как он уже подымался по желтой лестнице. Внизу решили: он идет к сыну. Он же шмыгнул мимо комнаты сына в соседнюю дверь.

Сестра сидела над книгой, зажав руками уши. Бросив быстрый взгляд из-под опущенных ресниц в зеркало напротив, она остановилась на конце страницы и больше уже не читала. У смуглого юноши позади нее бурно билось сердце, когда он глазами впитывал ее всю: узкие бедра, выступавшие над сиденьем, длинную белую шею поверх спинки кресла и нежный далекий профиль (все равно далекий, хотя бы я и поцеловал его), пышное белокурое великолепие волос, на которых пламенело пятно света из круглого отверстия в закрытой ставне.

Вот он уже подле нее, обхватил резким движением, прильнул лицом к ее склоненной шее. Лишь когда его губы встретились с ее приоткрытыми губами, она сомкнула глаза. Чем настойчивее становились его неловкие жадные руки, тем теснее приникала она к нему.

А потом она расправляла платье, и ее склоненное лицо как будто улыбалось - явно насмешливо и, пожалуй, задумчиво. Она сказала:

– Что это значит? Понять бы, что это значит.

Его это обидело, и он вновь попытался схватить ее, ловил по всей комнате, пока она не поймала его и сама же ответила на свой вопрос:

– Это значит, что мы прощаемся.

Он скрестил руки и хотел отвернуться, она насильно притянула его.

– Нечего по-мефистофельски хмурить брови! Вольф, ты не женишься на мне. И я не выйду за тебя, Вольф.

Он ответил как подобало:

– Скажи слово - и ничто не помешает мне исполнить приятный долг.

– Милый мой, оба мы слишком серьезно относимся к жизни, чтобы пожениться лишь ради взаимного удовольствия, - возразила она, неприступная в своем белокуром ореоле.

Он разнял руки.

– Ну, так если желаешь знать, я слишком многого хочу добиться в жизни, чтобы с этих пор попасть в зависимость от твоей семьи.

– А когда закончишь образование, постараешься найти девушку, у которой приданое будет на несколько миллионов больше моего.

– Я хочу достичь всего собственными силами, - запротестовал он.

– И я тоже.
– Теперь руки скрестила она.
– Цепляться за тебя... боже избави! Хоть ты и в моем вкусе, но таких еще найдется немало. Особенно в театре, куда я поступлю.