После внезапного ухода матери, отец, прежде тихий и покладистый человек, разом превратился в склочного капризного старикашку. Валера было предложил ему переехать жить к себе, но тот категорически запротестовал. Мало того закатил серьезный скандал, обвинив сына в бездуховности и осквернении материнской памяти.

– Я здесь с ней всю жизнь прожил! – срывающимся голосом кричал отец. – А ты…а ты… – воздуха больше не хватило, и пожилой человек тяжело и обреченно опустился на стул.

Валера пытался было напомнить, что в этой квартире, пробитой им через друзей-приятелей, они живут не так уж и давно, но, глядя на трясущиеся руки и подрагивающий подбородок отца, смолчал.

Старческое ворчание и обиды еще как-то можно было сносить, но вот капризы в еде, когда многое приходилось доставать всеми правдами и неправдами, и беспочвенные жалобы соседям, обижали и уязвляли. Особенно он ощущал это, когда въезжая во двор на ослепительно чистой машине, выходил из неё такой наглаженный и напомаженный, а отец жалкий и неопрятный, услужливо поднимался с лавочки и, оставив своих престарелых подружек в цветных платочках, мелко семенил навстречу. «Откуда он достал эти лохмотья?» – с досадой думал Валера. И, пока подчеркнуто согбенный отец плёлся к нему, красивый, благополучный сын стоически терпел осуждающие взгляды и откровенные перешептывания. Сам, вон каков франт, а отец-то отец… И как не стыдно? Как?..

Дома, открыв холодильник, под завязку забитый так и не тронутыми банками с икрой, ветчиной, рыбой, пачками масла и прочим недоступным в повседневной жизни продуктом, Валера взрывался.

Отец упорно ел лишь яичницу и дешевую вермишель, ни к чему иному не прикасаясь.

– Ну что ты прибедняешься? Ну что? Тебе есть разве нечего? Ты же от этих яиц заболеешь! Я стараюсь, тащу… Что не так, папа? Что не так? – эмоционально кричал сын.

И тут отец совершил невиданное. Он в страхе закрылся от него руками.

Валера застыл посреди кухни с приоткрытым ртом.

– …что?…что? Ты от меня закрываешь? Ты меня боишься?.. Неужели ты думаешь, что я могу тебя ударить?.. – обалдело вопрошал сын. – Папа, да ты что? – он, разом покрасневший, бросился к отцу, коснулся его рук, но тот, громко вскрикнув, стал рьяно отмахиваться. Валера отошел от него, присел на стул и крепко сжал ладонями виски, потому что внутри что-то начало взрываться. Он понял, что это так крепко ударило по мозгам резко подскочившее давление, и если сейчас не успокоиться, то: то ли еще будет…

Отец тоже, как что-то поняв, успокоился и сидел теперь словно мышка.

Время томительно потянулось. Оба сидели тихо, не шелохнувшись. В этой зловещей тишине могла пройти целая вечность.

– Папа, ладно, забыли, – Валера тяжело поднялся со стула. – Пойду я…

– Опять шляться, гулять спешишь, а мне тут одному сидеть, – язвительно послышалось в ответ.

– Да уж, а то к тебе тут никто не приходит. Соседка скажешь, с пятого этажа не спускается?

– Да что ты, что ты! – отец замахал на него ладошками, как на черта. – Какой сам, так и на людей порядочных наговариваешь! Тебе все плохие, один ты хороший! – отец опять разошелся не на шутку. Он разволновался, и затрясся всем телом.

Но Валеру тоже было не остановить:

– Ну да, я плохой! Но именно я делаю вид, что не вижу, как из дома пропадают вещи! Мамины, между прочим, вещи!

Отец схватился за сердце и повалился на диван.

– Не притворяйся мне здесь, не притворяйся! – безжалостно произнес сын.

– Что именно у тебя пропало? – неожиданно спокойным тоном произнёс отец.

Валера аж растерялся и не нашелся, что ответить. Он оглянул комнату и выпалил:

– Вот где книги? – он повел по корешкам, демонстративно проваливаясь пальцами в пустующие прорехи. – Тут уже столько не хватает, что никакая маскировка не поможет! А посуда где? – он подошел к посудному шкафу и сделал вид, что пытается отодвинуть стекло, именно то, которое никогда не отодвигалось.

Уловка удалась, отец не выдержал и бросился к нему – удерживать.

– Не трогай! Это пока моё всё! А раз моё, то, что хочу, то и делаю. Кому хочу, тому и дарю! Не твоё дело!

– Ой, папа… Если бы ты дарил… Обирают тебя твои добрые люди, – Валера с особым сарказмом произнёс последние слова. Он ждал ответной тирады, но так и не дождался. Отец, сцепив между коленями руки, сидел согнувшийся и оттого невозможно жалкий. Захотелось подойти к нему, обнять крепко-крепко и сидеть долго-долго… Но это был один из тех упущенных моментов, о которых потом жалеешь всю оставшуюся жизнь. Слабость, которую принято считать минутной, рассеивается и наступает обычная суровая действительность, в которой мужчине неловко показаться сентиментальным.

Время было упущено. Отец ждал, но так и не дождался. Порыву, которому ничего не стоило наладить отношения, не случилось стать действием. Он так и остался порывом…

– Ладно, пап, я действительно тороплюсь… Пойду я, – Валера, стесняясь своей силы и здоровья, мялся и искал предлог, как бы скорее отсюда уйти. Квартира любимой мамы, куда он всегда рвался и стремился, куда нёс свои тайны, радости и печали, невозможно его тяготила. Верный друг ушёл, а этот остававшийся, вроде тоже родной человек, но ведёт себя ведь хуже врага.