Иной раз совсем нечего было делать. Раньше у него был «друг», и он мог с ним побеседовать на различные темы. Хотя бы и такой «друг», на время рабочего дня, но всё же – не так скучно, не так вяло…

Невероятно тёплый апрель горел словно недавно зажжённая свеча, пока ещё ровным и спокойным огнем, в последующие месяцы обещая гудящее жаркое пламя. Шкловский уехал в командировку, Рябоконь отправился на обмеры. Женщины, тыкая напряжёнными пальцами в барахлившие калькуляторы, занимались подсчётами и пересчётами. Одному Гостеву не было занятия.

Юрий Петрович Гостев был плотного телосложения, с некоторым даже излишком, в детстве таких ребят дразнили «жирняком». Ещё у него было что-то со зрением: то ли близорук, то ли дальнозорок, то он ясно всё видел до мельчайшей детали, то вдруг словно пеленой какой завешивалось его зрение, так что впору было растеряться от того, что он видел перед собой: какие-то зыбкие тени, неясные силуэты, там остановившийся прохожий похож на столб, а тут дерево на девушку… Но очков он не носил. Носить очки для него означало бы быть обязанным иному зрению, сменить осанку, подчинить движения рук и ног более выдержанному, опасливому ритму, на что-то больше обращать внимание, на что-то меньше, и вот он уже будет то излишне придирчив, то невероятно рассеян, иначе: заново перемерить привычные соотношения между предметами в мире. А так, без очков, не надо ничего изменять, только ходить и щуриться. Вот он и щурился и зевал. Oжидая, когда Лида передаст ему для шифровки пачку накладных, он лениво водил карандашом по листку бумаги, рисовал рожицы, записывал (после обеда это началось): 3.26, 2.57, 2.12 и так далее, московское время, время, оставшееся до конца работы. Последние минуты уже не шли в счёт, он прекращал записи и начинал готовиться к выходу. Второй день таких занятий подвёл его к мысли, что это уже чересчур, и он принёс из дома книгу, купленную ещё зимой, случайно, в букинистическом магазине: роман Августина Гильермо Рохаса «Девонширская изменница», издательство «Прогресс», перевод с испанского. Он открыл первую страницу и начал читать:

«В беспокойстве того времени, возбуждённом совершенно рядовым событием, значительность которому была придана удивительно пагубной настойчивостью и своенравием непредсказуемой и конечно же хитроумной Делии Стоун, мне, её же коварством, была уготована особая роль. Не претендуя на исключительное значение своей определённо зловредной миссии, я всё же представляю себе лейтенанта Эдварда Гордона и его невесту Амалию Бентам не раз и не два задающихся горьким вопросом: возможно ли было признать себя неразумными и заблудшими, на коих Господь Бог наложил свою кару, ибо как иначе можно объяснить все те немыслимые повороты судьбы, бросавшие их впоследствии в такие переделки, что проще было бы сослаться на высший умысел, урок, назначение коего тогда бы пришлось искать им в самих себе, если они не хотели подвергать близкое окружение постыдной слабости подозрения. Но не в них самих дело, не в родителях Эдварда Гордона, не в полковнике Уильяме Бентаме, чей суровый нрав укреплялся доверием к плохим известиям и словно ждал малейшей искры сомнения. Тройная маска определяла личину судьбы, три имени пользовались случаем, чтобы всячески мешать их счастью. Теперь и я, Карлос Сантьяго, 30 ноября 177… года могу сказать о той вине и той печали, что гнездятся во мне загубленной жизнью среди других прежде отнятых, никогда не набрасывавших на меня скорбных теней, – жизнью, не ведавшей меня, как своего отца…»

Это были строки покаянного письма «жестокосердного», как было сказано далее (стр.4), Карлоса Сантьяго, подданного испанской короны, авантюриста и любовника «пряноглазой» (там же) леди Делии Стоун. Начало настраивало Гостева на серьёзный лад, а последующие почти шестьсот страниц убористого текста с мельком увиденными названиями глав: «Удар», «Поспешный отъезд», «Карлос, нож!», «Тайна сандалового дерева», «Откровенно мрачная развязка» намекали на увлекательность, как вдруг частые, раздражающе высокие телефонные трели прервали чтение – звонил из района Шкловский, ответом на помехи был кричащий голос Лиды, – и Гостев, закрыв книгу, вышел в коридор.

Он остановился у окна, бывшего для него когда-то «заветным», посмотрел на часы. Была ровно половина девятого утра. Привычка смотреть в окно сообщала Гостеву устойчивость его отношения к самому себе, время всегда точно подсказывало ему, что надо делать. По его показаниям он сверял свои мысли, которые отталкивались от самочувствия, зрение, пускай даже такое неважное, было проводником возникшей потребности – заняться поиском, и сейчас для него «другом» был выбившийся из-под обломков битого красного кирпича сорняк, выросший кустиком на крыше примыкавшего к конторе гаража, там где сходились жесть и шифер. «Погода», – удивился Гостев и снова подумал: «А как же летом?..» Дождя не предвиделось – чистое небо молчаливо поддерживало прогноз погоды, сообщенный накануне. А где-то далеко-далеко и всё мимо плыло могучее стадо облаков, сыпало бездумно и беспорядочно дождями. Можно было бы и нам, подумал Гостев, – маленького, случайного, сбившегося с курса, отбившегося от стада. И вот словно уступка пожеланию, внезапный разрыв соглашения – по стеклу, наискосок закрытого окна, брызнул дождик скорыми росчерками, потом набрался и сильнее пошёл. К трестовскому крыльцу подъехал автобус; последней из него спрыгнула, держа сумочку над головой, Лариса Медникова, та маленькая Лариса, которая училась на одном потоке с Гостевым, он довольно прилично ее знал, случалось общаться, даже вместе смеялись над чем-то необязательным (вечные институтские хохмы) – легкий характер, покладистый нрав; во всяком случае, решил Густев, интересно было бы узнать, как она здесь оказалась.

Загудели лестничные перила, он обернулся, – взбегал по лестнице в свой кабинет главный инженер Кирюков; едкие глаза, уже озабоченный; чуть-чуть ещё, один-два разговора производственных с кем-нибудь – и взвинченный. Гостев тихо поздоровался, опустил глаза, сложенные на груди руки и отошёл от окна.

В мерной тишине отдела (увы! – уже бывшей) время мерялось конкретными делами: Вероника Алексеевна словно никогда в жизни и не выходила наружу, а Лида, только что сняв трубку, усмирила телефонный крик. «Да, Владимир Алексеевич… Конечно, Владимир Алексеевич… Сейчас… Хорошо». Бросив трубку на рычаг, она быстро скомандовала застывшему в дверях Гостеву: «Мигом давай к Кирюкову… Нет, в трест сразу, принесёшь ему чертежи. В плановом спросишь, они знают какие!»

Но совсем даже не спеша, а примериваясь и широкими шагами огибая оставшиеся от дождя лужи, добрался он до треста и взял то, что его ожидало в пакете, перевязанном бечёвкой. У отдела кадров встреча: Лариса Медникова, закрывая за собой дверь, спиной вышла ему навстречу. Он тронул её за плечо.

– Здравствуй!

Она обернулась, и ему показалось, что она совсем не изменилась, не успела за год, всё такая же: худенькая, невысокая, светлое лицо; в обращенных на него карих глазах никакого удивления, только улыбка её приняла его улыбку и раздвинула ещё шире вот этим лёгким:

– Приветик!

– Ты что тут делаешь? – поинтересовался Гостев.

– Вот первый день вышла на работу, а ты?

– Я… Я – рядом… – Он махнул в сторону рукой. – И кем же ты тут будешь?

– Инженером по технике безопасности.

– Надо же…

Гостеву о многом хотелось её спросить, просто поговорить с ней, но пакет под мышкой, к которому он был послан «мигом», требовал сокращения данной минуты до этого «мига», и он сказал неловко:

– Мне тут чертежи срочно отнести надо. Я думаю, мы в столовой увидимся.