– Да, двое детей. Сыну семь лет, дочке пять.

Он ждал, что она ещё что-то скажет о своём муже, но она смолкла. Между ними был теперь узкий купейный столик, наискось покрытый сто раз перестиранной скатертью. Она была отутюжена, но до этого не разглажена, и Светлана непрерывно проводила пальцами по заутюженным складкам. Руки у неё были очень белые, изящные. Обручального кольца не было.

За окном проплывали осенние пейзажи. Он очень любил природу. Мог часами любоваться лесами и полями, холмами и озёрами. Некоторые маршруты проезжал уже много раз, но в каждое время года пейзажи за окном выглядели no-разному и каждый раз навевали на него другие чувства. В зависимости от времени года и погоды, это были то радость или грусть, то спокойствие или тревога, иногда на него набрасывалась даже неукротимая романтика и хотелось пережить что-нибудь необыкновенное. Но ни одно из чувств не повторялось. Только радость была всегда какая-то похожая, а грусть, печаль или романтика каждый раз были другими.

Особенно нравились ему деревни. Люди в них жили старобытностью. От них веяло покоем и уверенностью. Казалось, бури перестройки прошли мимо них. Свой огород и сарай сглаживали непредсказуемые прыжки цен. Ему всегда казалось, что начнись в стране какая-нибудь неразбериха, у крестьянина всегда можно будет найти покой и убежище. На него можно надеяться, он выдюжит.

Когда же ему приходилось проезжать мимо городов, на ум всегда приходила одна и та же мысль: «Сколько здесь живёт людей, и всех любит Бог, каждого знает по имени!» Болело сердце за всех этих людей. Он мечтал разработать глобальный план евангелизации региона, проехать с большими палатками, как на Западе это делают, по всем деревням и городам и в каждом населённом пункте организовать новую церковь. Это было бы замечательно! Но не хватает тружеников. Молодые всё больше подаются в бизнес, а пожилому поколению трудно перестроиться. Трудно влить новое вино в старые мехи. А сколько многообещающих тружеников в последнее время выехало из страны – кто в Америку, кто в Германию… А ведь так бы пригодились они сейчас здесь!

Но на этот раз пейзажи его интересовали меньше. Напротив него сидела молодая женщина и красивыми, немного нервными руками разглаживала складки скатерти.

– У вас, наверное, хорошая профессия?

– Откуда вы это взяли?

– Да у вас руки такие ухоженные… У работающих на улице или за станком руки другие.

– Вы правы, я работаю лаборанткой. Правда, скоро придётся менять профессию. При этих ценах разве прокормить одной двоих детей?

– Одной? А муж?

– Нет у меня мужа, ушёл. Точнее, выгнал. Меня и детей тоже.

Ему стало немного неловко. Напросился на откровенность. А, может быть, он этого и хотел? Ведь втайне ждал, что она что-то скажет о муже. И она действительно начала рассказывать, будто какая-то плотина вдруг прорвалась в ней. Рассказала о своей несчастной любви к человеку, который занимал видную позицию и которому она была не ровня. О том, как он, от нечего делать, стал за ней ухаживать. Потом она ему доверилась и забеременела. Её родители придерживались старых правил морали и устроили страшный скандал, грозили ему всеми мыслимыми и немыслимыми профсоюзно-административно-партийными карами и обличениями. Он стоял в самом начале крутой карьеры и скандал был ему ни к чему.

Они поженились, потом родились дети. Как только его позиция немного укрепилась и ему не надо было бояться козней её родителей, да и инстанции, которые следили за моральным состоянием советского народа, вдруг потеряли свою силу, он сразу же повёл дело к разводу. Очень уж он любил свободную жизнь.

Она рассказала об унижениях, которые ей пришлось вытерпеть за это время, о побоях, изменах и, наконец, о разводе. Единственное, что ей осталось, – это дети.

Он слушал молча, лишь изредка кивая головой и вздыхая в знак сочувствия. Где-то по ходу разговора она вдруг перешла на «ты».

– Ну вот, Олег, я тебе и исповедовалась… Такая у меня судьба горемычная…

Он чувствовал, что должен был бы сейчас указать ей па источник всякого утешения, но не смог. Он абсолютно не знал, что ответить. Фразы, которые он обычно в таких ситуациях говорил, показались ему вдруг плоскими и никчемными. А, может быть, он даже не хотел в данный момент произносить эти старые, не раз испытанные фразы? В глубине души он точно знал, что не хотел. И чувствовал, что это плохо.

– Вот такая жизнь у меня. А тут ещё и болезнь подкрадывается, – продолжила попутчица. – Что делать, не знаю. Вся жизнь моя такая неустроенная, сумбурная… К тому же, мама полгода тому назад умерла. Осталась я одна с детьми. Боюсь, как бы муж их у меня не отсудил. Тогда совсем – хоть в прорубь головой…

Её лицо было грустным и от этого ещё более прелестным. Её руки перестали двигаться и лежали напротив, на столике. Лишь изредка, когда на них садилась муха, они нервно вздрагивали. Вдруг в нём неожиданно откуда появилось непреодолимое желание погладить эти такие красивые, но обиженные судьбой руки. Несмело протянул он свою правую руку и положил на её руки. И тут они как бы открылись ему, её руки разомкнулись и впустили его руку внутрь, между ладонями. Какие они были тёплые, мягкие и нежные, ладони этой несчастной женщины!

Они как будто истосковались по такому прикосновению и теперь несмело ласкали его руку. Вначале он немного испугался, но потом положил вторую руку сверху и стал гладить её руки.

– Какие нежные у тебя руки, – прошептала она, – очень мягкие для токаря…

Он сам не заметил, как его бросило в жар. «Эх, надо было снять пиджак», – подумал он. Потом, не разнимая рук, как будто в трансе, поднялся и сел рядом с ней. Осторожно высвободил правую руку, расслабил немного галстук и обнял её за талию. И сразу почувствовал, как она прижалась к нему. Это ощущение чужого тела молодой, красивой женщины заставило его сердце лихорадочно биться. Приятный запах незнакомых духов действовал таинственно и маняще. Она запрокинула голову, губы её были полуоткрыты, дыхание частое и зовущее. А глаза блестели таинственно маняще… Он прижался к этим губам своими.