Шрифт:
заморская цепочка.
– Ну, конструктор, скажи, что это такое и какое отношение оно имеет к тебе?
Она расстегнула цепочку, сняла кулон и положила его на стеклянный кофейный столик.
Вадим заинтересованно взял кулон в руки, повертел его, пытаясь определить, как
сориентированы иероглифы – по вертикальной или горизонтальной оси. Он даже шутливо
понюхал его, чтобы сделать ей приятное, и сказал:
– Пока могу сказать только одно: это древний зашифрованный чертеж того, как
изначально была спроектирована женщина. Но что-то мне подсказывает, что тут не обошлось без
«собачатины».
«Собачатина» – это была его любимая шутливая издёвка последних недель, кумулятивный
термин закоренелого материалиста для обозначения всей восточной мудрости, в которую она
погрузилась со щенячьим восторгом неофита, – все эти круги сансары, или круг перерождений,
медитации и трансы, погружение в нирвану, «говорящий не знает – знающий не говорит»…
– Что-то в этой вещице есть завораживающее, – продолжил Вадим. – При том, что я не
знаток и не ценитель. И если даже мне интересно… Так и быть, просвети. Не иначе как какой-
нибудь символ Будды?
Ляля улыбнулась.
– Да, символ, или, вернее, станет им, если ты захочешь, конечно. Будда к нему имеет
весьма отдалённое отношение.
Он углублённо, с конструкторской дотошностью вертел кулон в пальцах, уже смелее, уже
догадываясь, что здесь и таится сюрприз ко дню рождения. Он надавил его в горизонтальной оси
с двух сторон, и кулон легко распался на две части.
– Ага, это двойная конструкция. Два тождественных контура, выполняющих одну функцию.
Ляля рассмеялась.
– Догадался, молодец. Не зря тебя в институте учат. А как, хотела бы я знать?
Савченко уверенным жестом экспериментатора показал на отверстия для цепочки. Их
было два: одно на белой части, а другое на чёрной:
– Ну зачем одному кулону две цепочки? Ergo – это два кулона.
– Логично, – кивнула Лялька. – Носить будем? – И почему-то вдруг густо покраснела. «Не
рано ли привязывать его к себе, – пронеслась вдруг шальная мысль. – Ему это надо?»
На секунду она усомнилась в нём, но останавливаться уже нельзя. Она открыла коробочку
и вынула оттуда цепочку:
– Это тебе.
Цепочка была дорогой – даже он, профан в украшениях, понял.
– Послушай, неудобно… Она, наверное, кучу денег стоит.
– Даже если твой тезис верен, что не факт, какие альтернативы? Не ты ли мне цитировал
кого-то? «Хорошая жизнь стоит дорого. Бывает, конечно, и дешевле, но это уже не жизнь». И
потом, я могу твой день рождения устроить так, как мне хочется, без оглядки на деньги?
Она палила в него выстрелами-вопросами, как ковбой из кольта с обеих рук в
американских вестернах, и Савченко сдался:
– Знаешь, мне никто никогда подобных подарков не делал. Потому я и не знаю, как себя
вести.
Чтобы помочь, она решила свести всё к шутке, и голосом матери-командирши приказала:
– Как вести? Очень просто! Надеть этот оберег с оттенком, как ты выражаешься,
«собачатины» и носить его, не снимая, до тех пор, пока помнишь обо мне. Когда забудешь,
можешь снять и выбросить.
Фраза была сказана походя и в шутку, но потом, вечером, оставшись одна, она почему-то
снова и снова возвращалась к ней в своих мыслях. День прошёл очень хорошо – даже, можно
сказать, триумфально, и Ляля, как заласканный ребёнок, вспоминала все радости: и его чудные,
неповторимые «самурайские» ласки в постели, и их притворную встречу позже, на виду у
родителей, когда он, притащив букет подснежников (где он их только раскопал?), церемонно увёл
её из дому в кафе-мороженое, где они пили шампанское и заедали его пломбиром. А фраза:
«Когда забудешь, можешь снять и выбросить», так неосторожно, шутя сказанная, преследовала
её, как тревожная тень.
И так же тревожно, теперь с какой-то неуверенностью выстукивали кузнецы в настенных
часах-ходиках, отсчитывая время до летних каникул. Она так ждала их, эти каникулы! Ей так