Гавреченков не настаивал. Он с ненавистью посмотрел на Данилова, покачал головой и сел на свое место.

Данилов тоже сел. Он сказал все, что хотел сказать. Не оправдываться же, в самом деле, доказывая коллегам, что ты – хороший анестезиолог.

Данилов не считал себя по-настоящему хорошим анестезиологом. Но и дураком он себя не считал. Более того – Данилов твердо знал, что он не дурак. И уж тем более не пофигист.

Стоило только Нижегородовой объявить заседание законченным, как Гавреченков отыскал в толпе сотрудников Данилова и громко сказал:

– Владимир Александрович, пойдемте со мной.

– Не лезь на рожон, – услышал Данилов за спиной голос Вознесенского, но отвечать ничего не стал.

Следом за Гавреченковым он прошел по коридору, миновал пустую приемную и очутился в кабинете главного врача.

Здесь появилось нечто новое – большая фотография в хромировнной металлической рамке, висевшая на стене выше прочего «иконостаса» – почетных грамот, которыми был награжден родильный дом. На фотографии Гавреченков, оскалившийся, как самурай во время атаки, пожимал руку столичному мэру на фоне какого-то скопления людей в строгих деловых костюмах.

«Наш пострел везде поспел», – подумал Данилов.

Уселся он, не дожидаясь приглашения, – был уверен, что главный врач не предложит. Отодвинул стул, слегка развернул его и уселся в свободной позе.

Гавреченков плюхнулся в кресло, положил руки на подлокотники, и, словно напитавшись сил, обрушился на Данилова:

– Что вы себе позволяете, доктор? Вы нахамили мне во время конференции…

– Заседания комиссии, – машинально поправил Данилов.

– Без разницы! В ответ на мою критику вы позволили себе демагогические заявления…

– Тогда почему же вы не разоблачили меня прямо там, на глазах у всех?

– Я не намерен превращать заседание КИЛИ в балаган или поле для сведения счетов! – Гавреченков хлопнул ладонью по столу, но на Данилова это не произвело ровным счетом никакого воздействия. – И хочу предупредить вас, что мы, кажется, не сработались!

– Я это давно понял, – ответил Данилов. – Еще во время первой совместной операции.

– Очень хорошо. – Гавреченков помолчал, собираясь с мыслями. Было заметно, что он ожидал другого ответа. – Знаете что, Владимир Александрович, я с удовольствием подпишу ваше заявление об уходе и даю слово, что мои отзывы о вас будут положительными.

– Не сомневаюсь, что вы с удовольствием подпишете мое заявление об уходе, Алексей Емельянович. – В «фоновой» группе на фотографии Данилов разглядел Целышевского, председателя Департамента здравоохранения, и единственную среди заместителей мэра даму, фамилию которой он не помнил. – Но вот в отношении положительных отзывов – сильно сомневаюсь. Да и бог с ними, с отзывами. Я пока не собираюсь увольняться.

– Вам решать, – недобро скривился главный врач, барабаня пальцами по подлокотникам. – Я предложил разойтись по-хорошему.

«Психуй, Емеля, – твоя неделя», – переиначил Данилов старую поговорку.

– Если вы намекаете на народную игру в три строгих выговора и одну статью, то я вам очень, очень не рекомендую. Поводов я вам не дам, а если вы их выдумаете или создадите сами, можете быть уверены – шум выйдет грандиозный.

Данилов с большим удовольствием наблюдал за пыхтящим от ярости главным врачом. Поединок стал напоминать ему айкидо, где сила нападения умело оборачивается против самого нападающего.

– Вам так нравится у нас работать? – удивился Гавреченков. – Вот уж не подумал бы!

– Не очень, – честно признался Данилов. – Но я уйду тогда, когда сам сочту нужным. А не тогда, когда вам этого захочется.

– Алексей Емельянович… – на пороге появилась секретарь.

– Я занят, Ольга Евгеньевна! – отмахнулся Гавреченков.

Дверь тихо закрылась.

– Я не понимаю вашей позиции, Владимир Александрович! – Гавреченков развел руками. – Но – вам решать, вам жить. Можете идти.

– Спасибо, Алексей Емельянович. – Данилов сменил ироничную улыбку на довольную. – Давно ни с кем по душам не разговаривал. Блаженство!

Гавреченков с демонстративной деловитостью зачиркал ручкой в настольном органайзере. От сильного нажима рвалась бумага, но главный врач словно не замечал этого.

– К Алексею Емельяновичу можно войти? – спросила Ольга Евгеньевна вышедшего из кабинета Данилова.

– Конечно, можно, – разрешил Данилов.

«Чем я занимаюсь? – подумал он. – Только и делаю что хамлю главным врачам. Надо бы порыться в руководстве по психиатрии – не описано ли там подобное извращение?»

Против ожиданий никто из коллег не стал интересоваться разговором с главным врачом. Только Вознесенский на ходу спросил: