Он страшно испугался, внезапно поняв что мог опоздать. От испуга он почувствовал в себе прилив силы, а не любви.

– Приказывайте!
– Он встал для большей убедительности.
– Я поступлю на государственную службу. Я откажусь от всего, чем жил. Я перешагну через все и буду принадлежать вам всецело.
– Она испытующе смотрела в его подергивающееся лицо, а он то сплетал, то разжимал пальцы.
– Именем всемогущего бога молю вас, не сомневайтесь в моей неколебимой решимости! Я, без сомнения, способен достигнуть многого. Я могу в один прекрасный день отпраздновать такую же многообещающую свадьбу, как та, на которой мы видели друг друга в последний раз.

– Берегитесь, как бы вас не поймали на слове, - с неожиданной сухостью сказала она.
– Вам кажется, что я для вас совершенно недоступна? Ошибаетесь. Мой отец охотнее согласился бы на вас, чем на Толлебена. Много охотнее - как только вы сделаетесь тайным советником. Но я не занимаюсь устройством дел моего отца. Слышите?

– Как нельзя лучше.
– И он тотчас отпарировал ее вызов: - Вы хотите властвовать. Эта черта в вас мне знакома. В качестве супруга для вас приемлем лишь тот, кто может сменить вашего отца на посту рейхсканцлера. Меня же он не боится, и для вас я неприемлем. Я преклоняюсь перед вами, графиня. После длительной и небезуспешной выучки я вновь стою перед вами, как самый что ни на есть глупый юнец.

Он захлебывался от гнева, ему сразу все стало ясно. Благожелательный отец со своими предложениями. "Дочь еще недавно вспоминала..." А дочь! Вместо того чтобы выйти за него замуж, она, вероятно, грозила, что убежит с ним. На сей раз похищение - уже не юношеское сумасбродство, а трезвая сделка. Вернувшись, она получит разрешение на Толлебена.

– Сильные мира, кажется, хотят впутать меня в свои интриги, захлебываясь, говорил он.
– Мне придется не шутя пустить в ход кулаки, чтобы спасти свою шкуру.

В его гневе она видела страх, отчаянную борьбу за человеческую душу. Она наклонилась вперед, взяла его за руку и усадила обратно в кресло.

– Не мучайтесь! Я знаю, что вы не можете ничего сделать для меня. Поэтому я и была с вами вполне откровенна. Будьте откровенны и вы. За вашими публичными успехами вы скрываете другую, тайную деятельность, она-то и есть настоящая. У вас только одна истинная страсть.

Он не заметил ревности, звучавшей в ее словах.

– Только одна страсть, - повторил он.
– Борьба за отмену смертной казни. Я не политик, путеводной звездой мне служит лишь животворящий разум, я хочу подставить ножку смерти, которая подкрадывается отовсюду.

– Я знаю, чего вы хотите, - сказала она, по-прежнему глядя на него широко раскрытыми глазами, в тоне ее была непривычная ребячливость.
– Вы против нас.

– Ваш уважаемый отец ни одним словом не выразил неодобрения моей агитации, - с притворным испугом перебил он и посмотрел в окно. Ее отец по-прежнему увивался вокруг монарха. Она последовала за ним взглядом.

– Но ему известно, куда вы клоните, - жестом показывая, что ей это безразлично. Она закусила губу и все же молча договорила самое главное, а для нее совершенно неожиданное: она сдается, она переходит в другой лагерь к нему. Пусть он действует против ее класса, против ее отца, против нее самой: она все же хочет к нему.
– А вы мне не доверяли!
– без тени насмешки в глазах.

Он весь затрепетал; он бросился к ее ногам.

– Так слушайте же!
– воскликнул он и схватился за грудь, словно хотел раскрыть перед ней свое сердце.
– Я действительно злоумышляю против ваших близких. Вы единственная, кого я не могу обманывать. Теперь между нами все кончено.

Прижавшись лбом к ее руке, он ждал, - но она молчала. Когда он поднял голову, на лице у нее он увидел отчаяние. Все решено, она не принесет жертвы, как не принесет и он. Канцлер и император ушли из сада. Сейчас войдет ее отец. Терра выпрямился во весь рост, притянул ее к себе; держась за руки, оба тяжело дышали, приблизив лицо к любимому лицу. "Мы враги: так будет всегда. Все тщетно! Все тщетно!" - говорили их вздохи, их страдальческие глаза. Вот уже руки поднялись для объятия; сейчас свершится непоправимое; но в этот миг где-то хлопнула дверь. Они услышали голоса и бесшумно отодвинулись друг от друга.

Дверь открылась в то время, когда они в молчаливом ожидании глядели на нее. Рейхсканцлер пропустил вперед госпожу Беллу Мангольф, у него под мышкой была целая кипа газет.

– Я хотела немедленно сказать тебе, что речь твоего отца для меня крупное событие, нечто неповторимое, - сказала Белла и поцеловала Алису.

Очередь была за отцом. Он подошел к дочери, раскрыв объятия, с улыбкой, от которой сердце рвалось на части. Улыбка говорила: "Любимая, мой успех пока еще и твой, а потому прости мне его!" Для поцелуя он отклонил ее стан назад и тотчас снова легко поднял ее. Это было выражением силы и доброты. "Верь мне и будь осторожна!" Она так это и поняла. Из ее закрытых глаз выкатилась слеза. Она подняла глаза и сказала:

– Ты такой большой человек. Я так горжусь тобой.
– Заплаканная улыбка, как прощание. Он ответил горестной улыбкой...

– Меня сильно задержали, - сказал Ланна, поднимая брови. Терра почтительно поклонился.
– Император такая значительная личность! воскликнул канцлер, он, видимо, не мог сдержаться.
– Гениален и прост, он воодушевляет меня, а сам остается спокойным. Я благоговею перед ним.
– И тут же, без паузы: - Вы читали газеты?.. Можете радоваться! Растерянность полная!