чтобы заказать в Пятигорске такую клеёнку!

Лашук шумно потёр ладони и потрогал ими покрасневшие уши.

– Всё-ж-ки, как говорится, холодно, - сказал он, обронив губу.

– Сейчас, сейчас, товарищ пердседатель, дорогой Григорий Степанович, - многозначительно проговорил Солтан, продолжая необычайно приветливо улыбаться и освещая золотом своих зубов праздничный стол.

– Давай, давай действуй!
– одобрил Лашук намерения Солтана.
– Только учти, чтоб ни-ни! Никаких там разносолов. Как говорится, что туристам, то и нам. Знаешь, я этого не люблю.

– Мы это перкрасно знаем, товарищ пердседатель. И всегда хорошо помним. Честное слово, ничего особенного, слава аллаху. Что бог послал. Чем богаты, тем и рады.

– Садитесь, садитесь, Григорий Степанович. Андрей Николаевич, садитесь, - торопливо говорил Левич, суетливо расставляя стулья.

Солтан проворно достал, делая вид, что немного опасается наигранного гнева начальства, откуда-то из-под стола бутылку коньяка, умело ввинтил штопор в пробку, зажав бутылку меж колен, вытянул пробку, со звуком вытаскивания конём копыта из грязи, и стал разливать по гранёным стаканам хмельной напиток, похожий на крепко заваренный чай, вкусно булькая. При этом он игриво приговаривал:

– И раз. И два. И три. И четыре - самый раз, ол-лай.

– С морозца, Григорий Степанович, - поспешил вставить Левич.

– Армянский!
– с удовлетворением отметил Лашук, поглаживая узкую бутылку, словно колено восточной красавицы.

"Хоть пожрать как следует, - подумал Шувалов, разгибая в кармане скрепку.
– Надо не забыть про лыжи спросить"

– Я предлагаю тост, - торжественно начал Левич, стремительно вставая со своего стула, - за нашего председателя, за нашего дорогого гостя, Григория Степановича! Григорий Степанович, от чистого сердца. Без лести, без подхалимства. Честно. Клянусь вам всеми фибрами души.

– Зачем это? Почему? Нет. Так дело не пойдёт. Зачем ещё?
– пробовал возразить Лашук, недовольно хмурясь, делая вид, что ему эти слова не по душе.
– Что же это получается? Вроде как культ личности. А? Верно я говорю, Андрей Михайлович?

– Николаевич, - поправил его Шувалов, устало улыбаясь криво.

– Тьфу ты пропасть, прости господи! Извини, Андрей Николаевич! Память ни к чёрту. Как говорится, пенсионная. Нет, братцы мои. Куль, культ, культ! Это не дело, непорядок это. Так не годится. Прямо скажу, ни в какие ворота. Давайте лучше за успехи в работе и всё такое.

– Нет, нет, нет!
– взвизгнул Левич. И весь потянулся к Лушаку через стол.
– У нас теперь культа нет, Григорий Степанович, у нас теперь авторитет.
– Он норовил всё стукнуть своим стаканом стакан Лашука, а тот очень ловко отводил руку, будто играл в кошки-мышки.

– По нашему кавказскому обычаю первый тост всегда за гостя. Такой закон гор. Нарушать закон никак нельзя, ол-лай, - поддакнул Солтан своему бравому начальнику. Его красное лицо налилось дополнительной кровью необыкновенного восторга, что сделало сияние его зубов червонным, будто над столом взошло солнце.

Шувалов молча приподнял свой стакан и послал исподлобья Лашуку приветственный взгляд, полный сарказма.

– Ну, ладно, - сдался Лашук.
– Раз вы все заодно, я уступаю подавляющему большинству.
– И, запрокинув голову, залпом осушил свой стакан, как будто пил водку.

Не дыша, он поискал на столе вилкой и подцепил солёный огурец, мокрый, лоснящийся, болотного цвета. Отгрыз кусочек-другой. Мутный сок брызнул на клеёнку и осел там каплями. Потянуло запахом сырой бочки, рассола, смородинного листа, укропа и чеснока. Лашук гулко шлёпнул губой и причмокнул, зажмурившись.

– Хорош, стервец!
– похвалил он.
– Всё-ж-ки, как говорится, французский коньяк против нашего армянского "пять звёзд" не устоит.

– Не устоит, Григорий Степанович, - подтвердил Левич, урча и разрывая руками кусок молодого барашка, просто сваренного в кипятке. С мяса на клеёнку по его рукам стекал то ли сок, то ли жир.

– Кюший, товарещ пердседатель, - сказал улыбчивый Солтан и подвинул блюдо с серыми колбасками-пузырями, ближе к Лашуку.
– Кюший, кюшай! Свежий сохта. Перелесть! Объяденье!

– О! Это, признаться, я люблю. Прямо не в бровь, а в кровь!
– с новой силой заурчал Лашук и вонзил большие жёлтые зубы в бараний желудок, наполненный чуть дымящимся пахучим ливером, источающим сумасшедший аромат, от которого кружилась голова.

– Действительно, очень вкусно, - произнёс Шувалов, пытаясь орудовать ножом и вилкой.

– Да ты руками, руками, Андрюша. Брось эти реверансы, честное слово. Руками оно значительно вкуснее, - посоветовал Левич и макнул кус разварившейся баранины в миску с тузлуком, от которого распространялся острый, возбуждающий запах чеснока и перца, заключённый в айране.