– Что ж, счастливо оставаться, хозяйка, мне пора в путь. Жаль, правда, уходить отсюда, но такова уж доля бедных батрачек: если работы на одном месте нет, надо на другое переходить. Я ведь и сама вижу, что я вам больше не нужно, - хутор со всеми службами сгорел дотла, скотину и ту приткнуть негде, чего ж тут о батрачке говорить... вам и самим теперь долго придется в крохотной баньке ютиться, раньше-то будущего года не отстроитесь. Просто чудо, что еще банька уцелела, сгорела бы и она — так хоть в лесу спи... Да, вот так вот оно... у каждого свои беды и напасти, ничего не поделаешь!..

Хозяйка, вместе со всей челядью лежавшая на полу, подняла заплаканные глаза и, горестно вздохнув, ответила:

– Да, да, счастливо и тебе, Мари, ты была мне прилежной, трудолюбивой помощницей, жаль прямо с тобой расставаться. На будущий год, ежели Бог даст сил и здоровья, поднимем хутор наново, - тогда сразу же возвращайся. А сейчас, да, худо и тяжко у нас, нет даже куска хлеба тебе на дорожку дать, все, все погибло в огне. Одному Богу известно, как еще сами мы не сгорели спросонок!..

И хозяйка снова опустила голову на пол и, прижав к глазам передник, завсхлипывала.

Мари Тааде, уже было направившейся к дверям, стало жалко хозяйку, и она еще на чуток присела возле нее. Тоже украдкой смахнула несколько слезинок, повздыхала и, проведя по лицу широкой ладонью, заговорила, успокаивая:

– Ничего, хозяйка, не плачь, несчастье с каждым может случиться. Мне тоже не сладко: я опять должна к новым хозяевам в услужение идти, а что они за люди, кто знает, тут-то ко мне все как к дочери относились, в полном достатке жила...

И, почти вплотную прижав губы к уху хозяйки, зашептала:

– Но что я еще скажу... это не просто несчастный случай, тут злая рука постаралась... Найди ее, не оставляй так! Приглядись повнимательнее к тем, кто вокруг — вряд ли кто из чужих подпалил хутор. А еще лучше — съезди в город, к гадалке, она по картам скажет, кто это сделал!

– Да ну тебя, Мари, не говори глупости, - отмахнулась хозяйка.
– У нас в жизни не было ни врагов, ни недоброжелателей, которые бы могли нам огонь под стреху сунуть! Скорее всего, пожар случился из-за трещины в трубе, или мальчонка лазал на сеновал со спичками яйца искать!

Мари Тааде это уязвило. Она резко поднялась, затянула потуже узел платка по подбородком и холодно бросила:

– Ну да я ни на чем не настаиваю, говорю лишь то, в чем уверена и что думаю. Я просто убеждена, что это был поджог — только и всего. Но раз ты не хочешь и возражаешь, то... счастливо оставаться, хозяйка!

Она открыла дверь баньки и вышла. Во дворе приостановилась на минутку, чтобы бросить последний взгляд на пожарище.

Да, подумала с горечью, был красивый хуторской дом — и вон что осталось... обугленные бревна да закоптелые камни. Дубы поодаль и те словно брошенные на каменке веники, с черной скукоженной листвой.

И, крепко прижав к себе узелок, повернула к большаку и торопливо зашагала прочь.

Она была приземистой дурнушкой с толстыми губами, узким лбом и выступающим вперед подбородком. Большие блуждающие глаза ее смотрели чуть искоса и недоверчиво. Платок сполз на плечи, и рыжеватые волосы отсвечивали на солнце золотом.

Время от времени она присаживалась на обочину, рвала по краям придорожной канавы цветы, собирала ягоды, затем вдруг, как будто чего-то испугавшись, вскакивала, подхватывала свой узелок, башмаки и еще поспешнее, чем прежде, устремлялась дальше. Ежели навстречу, случалось, ехала какая-нибудь телега, девушка заблаговременно сходила с дороги в поле и пережидала, пока она не протарахтит мимо.

Была середина лета, ржаные поля желтели, по синему небу плыли белые облака.

К полудню Мари Тааде добралась до хутора Мудааллику. Сюда ее обещали взять в батрачки и сюда, на подворье, она теперь и свернула.

Хозяин Яак Кийгаяан вышел навстречу новой работнице, окинул ее со всех сторон внимательным взглядом, познакомил с другими батрачками и батраками и велел быть трудолюбивой и прилежной. Но Мари Тааде особо наставлять не было нужды. Поев и дав чуть роздых ногам, она сейчас же споро принялась за работу. Девушка она была крепкая и сильная. Подцепив коромыслом ушаты, она шал через двор к хлевам, нимало не сгибаясь под тяжестью ноши. К вечеру со всеми на хуторе у нее сложились такие дружеские отношения, как если бы она жила здесь уже давным-давно. За ужином она подробно и обстоятельно рассказала собравшимся в овинной о пожаре на хуторе Лайксааре. И тут же, сделав хитрое лицо и возя взад-вперед ложкой, таинственно произнесла:

– Но знаете, что я скажу... там без злой руки дело не обошлось. А то чего бы это вдруг средь бела дня рига с чердака загорелась?

И хозяин, и все хуторские были довольны новой батрачкой. Она была работящей, общительной и исполняла все, что ни прикажут. Вечерами, справив все работы по хозяйству, она долго еще сидела перед очагом и штопала батракам носки. Одна лишь хозяйка немного косилась на нее и не торопилась высказывать своего мнения.

Но по прошествии недель и месяцев и ее подозрительность улеглась. Лучшей работницы, чем Тааде, нельзя было и пожелать. К тому же она вела себя очень богобоязненно и не любила хороводиться с парнями. Когда по воскресеньям хозяин клал на стол Библию, она садилась напротив него, складывала руки на коленях и, широко открыв глаза, внимала каждому слову, как если бы впервые слышала все эти поразительные истории. И нередко на глазах у нее выступали слезы, слушала ли она Священное писание, сетования ли товарок или то, как хозяин читал газеты, в которых шла речь о жестоких преступлениях и о кражах. Сердобольная отзывчивая девушка не знала, похоже, ни нужды, ни забот. Она сама никогда ни на что не жаловалась, не роптала, была всем довольна и вроде не мечтала ни о чем лучшем. Зато если с кем-то другим случалось какая-нибудь беда или неприятность, Мари сразу же оказывалась рядом, плакала и утешала, готовая, кажется, даже жизнью пожертвовать ради ближнего.