3. Последний бунт октября.

Просторы убраны блистаньем паутины.

Тоскливостью высокой взбиты облака --

шиньон Антуанетты перед гильотиной:

и падает кровавым лезвием закат.

В отребьях траурного обрамленья веток

на месте, падающей в обморок, листвы

зияют, жадным к зрелищам кровавым, блеском

невосполнимые пробелы пустоты,

как взгляды, жадной к наслажденьям казнью, черни.

Широк прощальный осени невинной жест,

как повелителя поклон надменный,

прощающий толпе мытарства королей.

К Г0Д0ВЩНЕ ГИБЕЛИ "КУРСКА"

Тень, спину прикрывающего, друга,

подругу слез мужских, надгробных слов,

промозглой до кости, продроглой грудью

встречать -- да по плечу ли этот стон,

уставшим чтить уставы сухопутья,

устам, уставшим даже от забав

кораблики мыслишек пресных путать

и мелководьем шлягерным пускать.

Курортный раж, азарт загара -- лето...

Душ-тел, вокзалов-багажей бог -- юг...

Буфет-купе, пропито и пропето:

на юг -- на юг..., на юг -- на юг... И вдруг!

Стучат?!.
– - Крым, Сочи -- все покрыла вести

девятым валом северная ночь...

Москва -- Курск -- Киев, города и веси --

стучат?!.
– - жена, невеста, мать и дочь...

Стучат?!.
– - в груди подлодки не бывает

чужих сердец , чужих смертей -- стучат?!.

Нет в горе слез чужих, чужих печалей:

стучат?!.
– - стучат?!.
– - отец, товарищ, брат...

Стучат?!.
– - Не "С0С", не жажда кислорода,

не точки и тире, а души и сердца

вымаливают памяти -- не продан

ли прах, литаврами ли узнана слеза?

Стучат?!. -- Огромной разрастаясь раной,

стучит Отечество в груди всех стран

(страны ль?) -- как странно разделять на страны

невосполнимость горестных утрат...

Вот так же и Отечество недавно --

на плесе вечности лишь пузыри,

веками нам накопленных, дыханий,

от "а" до "я" утопшей, старины.

Стучат?!.
– - Лишь Богу ведома морзянка,

как жабр на брег, под воду скрытых, ртов --

поведай Беринг Стиксу стих озябший

о нежности Онежских берегов...

КОЩУНСТВО ЗНОЯ

Не дланию дарящею бодрит,

а одуряет желчи течью

диск солнца -- бел и зол его зенит.

Каленый горизонта венчик,

печати Каиновой окоем,

предел терпенья медью метит --

так может бередить греха клеймом

кощунство лишь хулы посмертной.

С утра уже заря изнурена

сладчайшей жаждой кровной мести,

к полудню жертва уж принесена,

а вечер покаянья песнью

раскаянье раскатит -- духота:

на запредельной ноте зыком

оглушит нас проклятья немота

на дне испуга безъязыком.

И долго будет беспредел ночной

раскалывать битьём цикадным

беспомощную скорлупу висков,

и будет память падать камнем.

Не счесть Горыныча гори-голов:

богатырям ли теней сладить

с усладой, колдовством берущей плоть,

с усладой млеть, слабеть пред Ладой.

Растеребив осиный нрав страстей,

языческим быльём ломая

колени целомудрия росе,

калеча девственность прохлады,

куражится кромешным адом зной,

потехе жара не преграда

моленья, сброшенного в сухостой,

предавшегося гладу сада.

Де Садом падает на грудь берез

запретного плода досада --

в угаре ветра столько юных грез

лелеют старческий упадок.

<