– И решил там остаться?
– спросила, тут же поняв неуместность своего вопроса.

– А вообще-то "зажил" - не то слово. Я бы сказал начал пробовать жить. Знаешь, - остановился, - всё же попасть из относительной цивилизации в такой быт, как там... Станок человек в триста, врач и милиционер за сто пятьдесят километров, один магазинчик, в который продукты завозят вертолётом раз в неделю, а муку - в навигацию, с мая по сентябрь... В общем, условия еще те, но простор, красота! Широченный Енисей с восходами над высоким берегом, бескрайние леса с высоченными кедрами и воздух обалденный! А главное, не покидающее ощущение того, что я наконец-то выпрямился, стою перед этой красотой и дышу всей грудью.

Я усмехнулась, и он заметил это:

– Что, литературщиной пахнуло?
– И, не получив ответа, добавил: - Но то, о чем говорю, правда, а что не могу как-то иначе... так в том моя вина и неумелость.

– Ладно, - приостановилась, взглянула: - Дело не в том. Главное, что я столько нового узнала... станок, кулёмки, путики, восход над высоким восточным берегом Енисея...
– И улыбнулась как можно ласковее: - Ты давай, рассказывай, Василёк. И впрямь для меня всё это ново и очень интересно. Как ты вживался в эти просторы?
– подтолкнула к ответу вопросом.

– А вот так и вживался, - поверил в мою заинтересованность.
– Прежде всего научился топором не только кулёмки строить и избы рубить, но и всё остальное делать, ведь топор самый необходимый инструмент в тех краях. Знаешь, там говорят: если б не клин да мох, то плотник сдох.

– Ну, мох... вроде понятно для чего, а вот при чем тут клин?

– Да не тут...
– рассмеялся, - а там. А там клин, вырубленный топором, нужен для того, чтобы расщеплять ель на дерёво, из которого потом делают лыжи, ведь на купленных далеко не уедешь, только на своих... И не сразу я научился их делать, только на четвертый раз и получились, а то начну нос загибать в бале... в приспособлении, и трещина, трещина... Для этого нужен опыт, сноровка...
– Помолчал, приостановился, взглянул: - Знаешь, у нас постоянно надо думать о своей работе, иначе не выживешь, а у вас... Сходил на работу, пришел домой и всё, отдыхай.

– Да нет... ну как же... я тоже...
– залепетала, а Василь усмехнулся:

– "Тоже", да не тоже... Если ты сделаешь что-то не так, то тебя начальники поправят, а у нас... Не наловил рыбы, не настрелял во время перелёта гусей, уток, вот и...

– Жалко птичек, - вырвалось.
– Ведь так нечаянно можно и лебедя...

– Можно... но охотники их гонят с выв...
– Взглянул: - Ну, с небольших озёр, остающихся после половодья, и гонят потому, что если лебеди сели, то гуси уже не опустятся. На эти вывы потом садятся утки, гоголи, кряквы, чернецы, которых...

– Которых вы и убиваете?
– взглянула с упрёком.

Василий помолчал, сделал несколько шагов и только потом услышала:

– У нас не говорят "убить". У нас говорят "добыть". И пойми, ведь зарплату в нашем станке получает немногие и большинство живёт тем, что добудет на охоте, в реке, на своих огородах за короткое лето, когда и в июне может выпасть снег. Правда, выручают белые ночи, успевают овощи вырасти, но основное дает охота, вот весной и плывут каждый в свой балок... ну, сарайчик на озерцах, в котором живут во время весновки...
– И снова взглянул: - Поясняю, поясняю. Весновка - весенняя охота и ловля рыбы на озерцах.

Мы вышли из парка и пошли по улице, спускающейся к реке. Да, когда-то шли мы с ним этой дорогой вот так... но держась за руки. Господи, как же давно то было! Интересно, а помнит ли он об этом? Спросить? Нет, не буду, а спрошу вот о чем:

– Василь, а как ты?.. женился ли, есть ли дети?

Но он ответил не сразу:

– А ведь по этой дорожке когда-то мы с тобой...
– улыбнулся и, махнув рукой, продолжил: - Женился... Но когда дети...

– И кто да кто?
– перебила.

– Дочь почти взросла и сынишка... Так вот, когда они подросли и жена упорно стала проситься в Красноярск, то купил им там квартиру, звала меня с собой, но я...
– И поддал ногой попавшуюся на дороге палку: - А я не поехал. Ну не мог я снова отдать себя в рабство после того, как почувствовал свободу! Но частенько наезжаю туда, ведь я же кое-что пишу для краевой газеты, да и по детям скучаю.

Замолчал. Наверное, эта тема для него и теперь больная, надо уйти от неё. И спросила первое попавшееся:

– Скажи, - а не надоедает ли... всё раба, рыба, рыба?

Засмеялся:

– Не-а, не надоедает. Ведь её столько!.. Мукша, чир, нельма, харица, окунь, вязь, ленок, щука... правда, щуку больше для собак запасаем, ведь во время зимы килограмм двести на каждую надо. А еще таймень, осетровые, тогун... ме-елкая такая рыбёшка, жирная, но до чего ж копчёная хороша! Да и вообще, рыбу по-разному запасают: засаливают, коптят, вялят, сугуду готовят...
– И взглянул: - Да зимой ловят её в прорубях, режут на куски, со снегом и солью перемешивают, а когда едят, то каждый кусочек обмывают и в рот, обмывают и в рот. Вкусно.

– Так вкусно, что у меня слюнки потекли. А еще орешки кедровые...

– Да, и орешки кедровые.

– Кстати, а как их собирают?

– А собирать их начинаем тогда, когда бурундуки начинают их шелушить. Подойдёшь к кедру, бухнешь деревянным молотом по стволу и-и полетели шишки, только собирай! Принесёшь домой, перемелешь, вынесешь на наш енисейский ветерок, подсушишь и лакомишься всю зиму. Всего в Сибири полно, только не ленись...

Улица вывела нас к речке, я присела на опрокинутую лодку, а Василь отошел от неё на несколько шагов и окинул взглядом: