Позабыв от негодования о секретности моего "хобби", я спросил вошедшую хозяйку:

– Он что же, не разрешает им есть персики?.. Даже с земли?

Тетка Наталья, ничуть не прячась, выглянула в окно.

– Ну, - подтвердила она, как будто удивляясь моему вопросу.

– Но они же все равно сгниют!
– возмутился я.

– Ну, - даже не изменив интонации, вновь кивнула тетка Наталья.

Я махнул на нее рукой, и тётка Наталья прикрыла за собой дверь. У моей хозяйки в саду была только пара яблонь с кислыми зелеными плодами. Приторный богатый аромат соседских персиков давно манил меня. Я был почти уверен в том, что жена старика непременно со дня на день угостит меня. Уж откуда во мне взялось такое убеждение - не знаю. Только когда я понял, что надеждам моим не суждено было сбыться, я еле сдерживал слезы, наблюдая, как чумазые глупые дети трут обрывками газет свои ступни.

Со временем я заметил, что злой старик и жену свою не особо баловал. Держали они с десяток гусей, столько же уток, множество кур, двух свиней и корову. Всем хозяйством заправляла жена. Часто видел я из окна, как, покачиваясь в гамаке между стволами благоухающих деревьев, старик размеренно попыхивал папироской. А пожилая женщина бегала мимо него взад-вперед: то в хлев, то на выпас, то за водой. Оказалось, что тот случай, когда я столкнулся с ним у колонки, был крайне редким в его режиме дня.

С завистью смотрел я на длинные костлявые пальцы стариковских ног, торчащих из гамака в солнечных лиственных прорехах, когда рано утром, стараясь быть незамеченным им, я направлялся к колонке. Да, да, я проклинал тот день, когда предложил тетке Наталье свою помощь. Но отказаться уже не мог. По крайней мере, без веской на то причины. И случай-искуситель не заставил себя долго ждать.

Тетка Наталья то и дело давала мне всяческие поручения. С каждым днем она расходилась все больше. И вскоре мне стало казаться, что хозяйка моя только и делает, что тягает самовар со двора на кухню и обратно: чаевничает то на улице, то в доме. А у меня и минутки свободной нет! Только и слышно:

– Боренька, наколи дровишек, милый! Баньку растопим - попаримся! А? Боренька, может, кусты обрубишь перед окошком-то? Не видно, поди, тебе ничего! Боренька-а! Мила-а-ай!

Голос ее начал внушать мне отвращение, и порой я затыкал уши, чтобы хоть как-то приглушить этот деревенский говорок. Но тётка Наталья всегда говорила довольно громко. Мне казалось, что она даже не знает о том, что такое шёпот и уж тем более - молчание, словно она никогда ничего ни от кого не скрывала.

– Боренька, стул починил бы, касатик!.. Смотри, ножка-то одна на ладан уж дышит!..
– в очередной раз горланила хозяйка.

– Потом...
– промямлил я и, прикрыв уши ладонями, вновь уткнулся в книгу.

– Боренька-а, в комнате-то твоей лампочка перегорела... Вкрути, милай! А то здрение испортишь, читаючи в потемках!
– Тётка Наталья протянула мне новую лампочку.

Я фыркнул и со злостью рванул гофрированную картонную коробочку. Встав на стул, я потянулся к плафону. И... в следующую секунду уже лежал на полу, взвыв от боли. А мимо меня прямо к ногам тётки Натальи катилась, подпрыгивая на стыках половых досок, сломанная ножка от стула.

Я вывихнул плечо.

Наутро тетка Наталья сама пошла за водой.

– Сиди, Боренька, дома. Отдыхай, - ласково сказала она.
– Плечу-то твоему покой надобен. Поправляйся, милок!

Первые дни своей неожиданно радостной травмы я намеренно вставал пораньше, чтобы не пропустить шествие своей хозяйки с полными ведрами. С удовольствием наблюдал я, как краснеет от натуги ее лицо, как шаркает она тяжелыми кирзовыми сапожищами, поднимая вокруг себя облако пыли, как она откашливается и мучается одышкой.

Через неделю плечо мое стало прежним. Но я, не желая расставаться со вновь обретенной беззаботной жизнью, настолько артистично имитировал боль, что тетка Наталья охала, и глаза ее наполнялись слезами. Так жалела меня!

Вставал я теперь поздно и старался не попадаться хозяйке на глаза, да и сам не желал видеть ее. Стоило ей показаться с ведрами или охапкой дров у моего окна, как я тут же задергивал шторку и, привалившись на кровать, притворялся спящим.

То ли от того, что все дни напролет я проводил в полудреме, то ли от надоедливого воя соседской собаки ночами я почти не спал. До рассвета лежал я с открытыми, словно полными сухого песка, глазами и, скрежеща зубами, старался отвлечься от тоскливого пронзительного собачьего стона. Я наглухо закрывал окно, обливаясь потом от адской духоты, прижимал к ушам подушки с такой силой, что мне казалось, голова моя вот-вот лопнет. Но ничего не помогало. Вой соседского пса будто становился все громче. И я готов был взвыть вместе с ним!

После одной из таких ночей я решил раз и навсегда наказать дрянную собаку. Я сбегал в нужник и вытряхнул из корзинки все до единой ракушки. Вдоль берега моря высились шелушащиеся от ветров скалы. У их подножия я нашел то, что искал. Я аккуратно закатал до колен, чтоб не испачкать или не порвать об острые скалы, свои модные брюки. Груда собранных мною камней уже почти доходила верхушкой до ручки корзинки, но я не в силах был остановиться. Все мне казалось мало. Наконец, когда я собрался назад и потянул за ручку, ветхое дно плетеной корзинки не выдержало, и камни с грохотом вывалились на землю. Зарычав, со злостью зашвырнул я останки предательницы в море и натолкал камней по карманам, в клочья разодрав подклад дорогих брюк.