Спустя немалое количество часов - а шёл наш герой медленно, разглядывая каждую, встречавшуюся ему деталь, и представляя себя на месте каждой из этих деталей - Геннадий, погруженный уже в пространство вечернего города, добрался, наконец, до определённого им своей целью, места. Гена стоял на пороге спуска в серо-зелёную пещеру метрополитена. В реалиях города NN, стоит обмолвиться, она представала явлением невероятным, по той лишь причине, что более выходов из города просто не существовало. Город NN по природе своей - вероятно, таковой была его истинная природа - не имел в виду наличествовать какими - либо спасительными выходами, тем более что, во многих смыслах, сам город и следовало бы оберегать от окружающей его действительности.

...Вполне себе может статься, что читатель будущего, по прочтении следующего сочинения, сочтёт образ прописанного неоднократно уже города пережитком минувшего безвозвратно прошлого, но это, поверьте - отнюдь не так. Город мой предстанет подобным обозначенному выше описанию и через сотню лет, по той лишь причине, что ветка метро, возвращающая отбывшие однажды со станции Тс - кой поезда не была отстроена совершенно, и сам проект строительства её был закрыт окончательно, с тем объяснением, что "Город никто не посещает, из города никто не уезжает, смысла продолжать строительство не наблюдаем". Покидать же город, имея подобную возможность - взять билет "в один конец", никто не желал, понимая, вероятно, всю бесплодность подобного замысла. Говоря открыто, ехать обитателям города было, в действительности, некуда, а все желания их, проблемы и амбиции укладывались аккурат в пределах черты родного им города. Не было, пожалуй, и прецедента, что бы кто - то из городских жителей, изображая картину своих мечтаний, замахнулся бы за поля обозначавшие окончание города. Впрочем, если кто-то и возжелал бы покинуть город, и тем более покинул бы его, то автор, скорее всего не смог бы разузнать о подобном происшествии, по той причине, что покинувший а) не смог бы (как сказано было выше) вернуться, б) не захотел бы возвращаться и в) ещё какая-нибудь ламцадрица - ца, для, понятное дело, уверенного чувства тройственности. Более того, жители города сожгли бы - в этом не может быть и сомнения - все мосты за сбежавшим своим земляком, в связи с чем, оные могли бы покидать город десятками, а то и сотнями, не числясь более в городской картотеке, или же в списке постоянных посетителей местной столовой. И спустя уже пару дней, могло бы статься, что никакого Геннадия Викторовича в городе никогда не существовало и вовсе существовать не могло, а сам он не более чем плод авторского воображения. Но ведь вы - дорогой мой читатель, даже обернись всё именно так, понимаете, что если не Геннадий Викторович, то всякого рода Викторы Геннадиевичи, или, скажем, разнообразные Иваны Васильевичи встретятся и сейчас на улицах городов F, или L(Ъ) - не в великом множестве, разумеется, но встретятся именно такими, каким и описан наш нынешний герой...

В самом деле, город NN представал чем-то на подобии одной из тех коробок, которые в жаркие летние дни заполняются, посредством дачных детей, изнывающих от зноя и скуки, различными кузнечиками, гусеницами и жирными изумрудными майскими жуками (вышедшими за рамки отведённого на их предполагаемое существование месяца). Вероятно, существовала какая-то, невообразимых размеров, невидимая притом совершенно, девочка Катя, подкладывающая извечно немного сорванной, с некошеного газона, травы, а порой - горсть каких-то семян, или даже ягод, не трогаемых обыкновенно, насекомыми ящика NN. С южной стороны город зарастал бортиком бесконечной эстакады, сквозь которую не смог бы переброситься, не повредив своё существо, ни один Геннадий - столь безжалостным был нескончаемый строй, несущихся по ней автомобилей. На востоке, как и полагает востоку, стелились бескрайние поля, где прежде работали ещё различного толка косцы, комбайнёры, и прочие служители хлеба, находящиеся сегодня в состоянии отслуживших. С запада же, город был подведён многослойной стеной соснового леса, посещаемого, напротив, и по сей день, местными охотниками за грибами, казавшимися в городе столь невероятными, что все их собирательские операции производились в жизнь только лишь поздней ночью. И всё-таки с северной стороны города кто-то, думается чрезвычайно добрый, проделал в стене монолитного, до обусловленного момента, ящика небольшую дыру, призванную стать, вероятно, первым шагом к воссоединению двух, различных во многом, миров. Право, вряд ли Геннадий Викторович помышлял чем-то подобным, желая лишь, несмотря ни на что оказаться в тот день в метро, и даже большего, как то - открыть себе новые просторы - он не хотел.

Пройдя один - существующий в числе одного - лестничный пролёт, Гена оказался под землёй, понимание чего, разумеется, не могло ужиться в его голове (он тогда представил себя, оказавшимся в другом измерении). Он подошёл к турникету, держа уже наготове, взятый со стола проездной своей пожилой матери, и вот, спустя минуту Геннадий Викторович стоял на, собственно, станции, ожидая прибытия поезда.

Теперь, как мог бы заметить читатель, процесс повествования несколько ускорился, но, само собой разумеется, что подобное произошло не из-за отсутствия интереса вдаваться более автором в подробности путешествия нашего героя, вовсе нет. Просто что - же, позвольте, может статься с человеком, пусть и таким, как мой Геннадий, в момент прохождения им контроля всякой станции метрополитена... Правда и подобное также случалось.

Один, в частности, московский системный администратор, именовавшийся Василием Семёновичем Ковриковым, колесивший обыкновенно на собственном своём автомобиле Рено Логана, вынужден был однажды, в силу не имения прочей возможности добраться до ..., посетить одну из многочисленных станций московского метрополитена. Но как только он подошел к грозной шеренге турникетов, выставив перед собой, купленный им только красный прямоугольник проездного билета, так тут же столкнулся с непредвиденной им ранее проблемой, а вернее даже сказать - с непредвиденной им ранее ситуацией, требующей немедленного решения. Из статьи, представленной в свободном доступе в сети интернета, ставшего в течение последнего десятилетия ближайшим существом, для работника интернет защиты, он знал, якобы "турникет - устройство, предназначенное для ограничения прохода людей в случае, когда необходима проверка права входа и выхода для каждого проходящего", а с тем же о том, что "основная задача турникета - создать физическую преграду перед человеком". Но дело всё в том, что турникеты, перегородившие путь Василию Семёновичу представляли собой створки металлической эскадры серебристых ящиков, которые ко всему прочему были открыты, и казалось, утверждали возможность пройти сквозь себя просто так, без использования билета. "Но позвольте", - подумал Ковриков - "неужели пресловутая система, великое множество раз обходимая мною лично! представила мне сегодня такого рода барьер, который невозможно было бы перешагнуть". И не смотря на десятки совершающих исправно ритуал освободительного приложения граждан, пробегающих мимо администратора Василия, он, не раздумывая, шагнул вперёд, оказавшись между Сциллой и Харибдой двух скрежещущих коробок, тут же угодив в ловушку схлопнувшихся на нём крючьев. Крик Коврикова (возникший не столько вероятно от боли, сколько от нежелания принимать победу турникета над собой) призвал тут же двух, выросших из недр земли - хотя, казалось бы, куда глубже - грузных усатых, облаченных в зелёные халаты, служителей московского метрополитена. Спустя секунду, после спонтанного появления, блюстители подземного порядка буквально завалили потирающего ушибленные бока Василия вопросами, как то - "Что же вы гражданин делаете?", "Ну как так можно?", "Но почему?". На что Василий, облачившись в маску удивления, изумлённо ответил: "Да я карту... приложил, она не сработала... фсс наверное... ммм, вы запись на камере посмотрите, и поймёте, что сами и виноваты". И пока оба котроллера, пихаясь и толкаясь, стремились в сторожевую будку, с целью проверить записи, не существовавшей никогда на Тор-ской станции метро, камеры, Василий Семёнович успел скрыться с места своего преступления, выкинув в ближайшую урну, не пользованную им никогда карточку, тут же притом вынутую оттуда какими - то детьми. После этого нелицеприятного случая, надо понимать, жизнь любого уверенного в себе ранее человека потеряла бы прежнюю гранитную самоуверенность, но только не жизнь Василия. Для него постоянные походы в метро стали чем-то вроде сафари на турникет, в течение которых он не только выучился обманывать глупую, как выяснилось, машину, но и перемещаться между станциями, без использования поездов метро. Но такое, вероятно, под силу лишь системным администраторам, коим, впрочем, не смог бы ни при каких обстоятельствах явиться мой Геннадий.

3.

Жёлтые огни, просматриваемые сквозь оконную панель подземной электрички, мелькали, проносясь друг за другом, сливаясь воедино с грузным глухим "там-там", образовывали ощущение полноты жизни, полной, в действительности, лишь в моменты, роднящие тебя с несущимся в никуда поездом.

Пассажиры, не получившие себе места, стояли, схватившись за поручни (как того и требовал голосящий на каждой новой станции, бесполым голосом, репродуктор), мерно покачивались; кто-то повернувшись к выходу, ожидая своей остановки, кто-то отвернувшись, заявляя будто бы "Мне ещё ждать своей станции, и ждать". Впрочем, трудно было бы даже предположить возможный ход мысли, хотя бы и одного, ведомого подземным локомотивом, в тот вечер, пассажира (тем более что многие из оных не обременяли себя какими-либо мыслями, вовсе).

... Странно, однако, допустить, что у кого-то могло возникнуть сомнение, якобы поезд, исправно претворявший ранее в жизнь предписанные ему обязанности вдруг, с какой-то стати, не довезёт своего пассажира до необходимой ему станции, якобы случится что-то ужасное, не оставляющее и возможности добраться до конечной цели своего путешествия... Вздор, полнейший вздор, само собой разумеется, что поезд довезёт, если не всех попутчиков вместе, то каждого в отдельности. В действительности, этого не могло статься по той причине, что ни один - в этом автор может поручиться - из подхваченных поездом, в тот вечер, ездоков не определил бы себя крохотным атомом цельного организма человечества, скорее, исполнителем главной роли самого себя в постоянном реалити - шоу. А ведь с потерей актёра, затерявшегося, без единой на то причины, в бесконечных подземных изгибах метрополитена - продюсеры, операторы, и прочие работники съемочной площадки лишатся постоянного заработка...

Геннадий, успевший занять свободное место, зайдя только в вагон подземного поезда, принялся тут же изучать окруживших его, необычных во многом людей, невидимых прежде в городе, в таком множестве (лишь иногда Гена встречал подобно странных ему граждан, о которых родители, его, успевали предупредить, как то "Не подходи к нему близко сынок"). Первым, на кого упал блуждающий Генин взгляд, явился сидящий прямо против него худощавый пожилой мужчина, чьё лицо было украшено седой эспаньолкой, бывшей наибольшим скоплением волос на шарообразном его лице, и очками - лодочками, свисавшими небрежно с большого, горбатого его носа. Виктор Янович - а звали гражданина именно так - вызвал сразу же у Гены невообразимый приступ уважения, так что Геннадий, полагая натурально, что полсотни, отданные им за картонную карту - недостаточная плата за поездку на такого рода транспорте, не раздумывая особенно долго, решил передать, представившемуся ему солидным попутчику, "за (так именуемо) проезд". Гена потянулся было вперёд, сияя идиотской своей - стоит, однако, сказать, искренней - расплывчатой улыбкой, протягивая изумлённому соседу купюру ста рублей, но очередная секундная встряска вагона не позволила Геннадию подняться окончательно, лишь несколько подбросила его и опустила обратно в металлическое кресло. Спустя секунду Гена, на сей раз успешно, повторил свой манёвр, и хотел уже всучить измятую бумажку ошалевшему пассажиру, как тот встрепенулся всем своим видом, отогнав рукой расстроенного Геннадия, будто бы принял его за большую глупую муху. Правда, уже через секунду Геннадий был обратно весел, поскольку, сидевший от него по правую руку молодой гражданин, украшенный серой бейсболкой, любезно согласился принять Генины деньги себе.