Эден очнулся только когда погас свет фонаря и ловец русалок направился к берегу. Он смертельно замерз и только сейчас заметил это, на негнущихся ногах пробрался в дом, разделся и даже не стал вешать просохшую одежду обратно, положил на лавку в ногах своей постели, лег и отвернулся к стене. Сердце колотилось в ушах и какой-то нерациональный дикий страх подкатывал и отступал, точно волны от брошенного камня - а вдруг, на это нельзя было смотреть, а вдруг, Лум убьет и его, вдруг что-то скажет, насмехнется или выгонит прочь, в темноту и болото. Но ничего не случилось, и старик не сказал ни единого слова поутру, когда они пили его горький травяной чай с пронзительно-сладким медом. Казалось, он все заметил, все знал, увидел по лицу, но ему было... все равно? Эден сам себе казался тенью и только безвольно кивнул, когда Лум вернулся с озера с намытой посудой, сложенной в вычищенный котел и велел собираться.

– Пойдем, поищем твою лошадь.

Он снова столкнул в воду лодку и, встав на корме, правил вдоль берега, потом повернул в шелестящие камыши, окоченело, неподвижно стоящие в темной воде. Конь отыскался на отмелях, с которых Луму несколько раз приходилось веслом сталкивать свое суденышко. Он лежал на песчаном островке, купая в воде темно-золотистые копыта в белых чулках, и светил обнаженными изглоданными ребрами. Голова была запрокинута далеко назад и вся обгрызена до черепа, клоки вырванной гривы плавали на воде. Крови почти не было, но голые кости все еще розовели, как будто не успели убедиться в том, что их обладатель уже умер.

– Кто это его? Звери? Здесь кто-то живет?
– выдавил Эден, в ужасе разглядывая разорванную с нечеловеческой силой украшенную уздечку.

– Русалки, - Лум сделал неопределенное движение плечами, словно хотел сказать - 'А кто же еще?', кивнул куда-то в сторону.
– Возьми свои вещи.

Седельные сумки валялись в воде, но несколько ремней еще держались на туше и их пришлось перерезать нашедшимся у старика изогнутым ножом. Его спутник, вернувшись в лодку, онемевшими пальцами доставал и листал свои книги, как оказалось, все же надежно запакованные в промасленные пакеты и выдержавшие купание, чуть подмок только тубус со свернутыми подорожными.

– Дедушка, разве они так могут?
– наконец, хрипло спросил Эден, когда за последним поворотом берега показался дом.

– Вчера ты в них вообще не поверил, - усмехнувшись в бороду, отозвался Лум.

– Я... я не знал.

Потрясенный, королевский учетчик, жалкий и грязный, сидел, уставясь на дно лодки и чувствовал, что теперь боится, но вовсе не угрюмого ловца, а темной воды, что скрывала подобных тварей. И еще думал о том, что, наверное, есть какие-то другие русалки, даже мысленно в его голове отказывались связываться друг с другом песня и обглоданный за одну ночь конский труп.

На берегу Лум велел положить книги в доме и вернуться во двор, и отвел своего гостя в сарай, зажег лампу и встал рядом с чем-то длинным, подвешенным к балке на потолке. Огонь перестал мигать и осветил плавно изогнутый серебряный бок, светящуюся нежную кожу торса, металлически блестящую толстую чешую. Вздернутая вниз головой и выпотрошенная, русалка была совершенно мертва, и тонкие руки, до костей перерезанные над локтями, безвольно лежали на полу. Чудные мерцающие волосы высохли, но не утратили своего сверхъестественного блеска, пушистой копной свесились вниз. За эти волосы Лум и приподнял тело, стряхнул текучие пряди и показал оскаленное бледное лицо, совершенно дикие желтые глаза хищника и мелкие острые зубы, острые как бритва. Чарующий морок распался окончательно, то, что казалось желанной мечтой, волшебным существом, оказалось чудовищем. Странный запах, стоявший в сарае, оказался запахом ее крови и Эден, попятившись, вышел, успев увидеть, как ловец равнодушно зачерпнул ковшом воды из бочки и смыл брызги с досок, мутные потеки пролились под дверью в траву.

– Они и меня бы съели?

– И тебя.

– Они мне пели, и я пошел, не мог удержаться, не понимал, что делаю, я ничего на свете так не хотел. Почему же с тобой они ничего не сделали?

И Лум улыбнулся - одними только глазами, в которых горел страшный черный огонь.

– Я почти глухой, - пояснил он.
– То, что ты говоришь, мне приходится читать по твоим губам. Я не слышу их песен, и мне эти чары не страшны.

– Сколько тебе лет, Лум?
– Эден даже не заметил, что впервые назвал своего спасителя по имени.
– К чему ты живешь с такими тварями совсем один?

– Я назначен сюда Королем и не могу нарушить его волю, да и не в тягость она мне, - ловец покачал седой головой, - Уходи, учетчик. Они узнали тебя и выманят если не этой, то следующей ночью.

И скоро Эден шагал по тракту, на который его вывел старик, увязал в грязи, изнывал от тяжести сумки, которую удалось приспособить на спину, но скоро мгла, вечно стоящая над гибельным озером Сведах, осталась позади и выглянуло солнце, невероятно красивое, золотое на голубом.

Год прошел, или десять лет, лето сменило зиму или целое поколение легло в землю, так же старый Лум вешал на нос лодки странный свой фонарь и отталкивался заскорузлым веслом от берега. Сколько раз уходил он так глухими ночами? Сколько раз его лодка опускалась в холодные волны? Все дни как один, сливались в воспоминаниях, стекались, как сотни ручьев собираются в черное мутное озеро.

Темнота и тишина. Кромешный мрак кругом, лишь блики фонаря на носу лодки ложились на воду справа и слева, да клок тумана светился, рассеивая и вбирая свет. К тишине он привык, он слышал ее долгие годы, так долго, что уже не помнил, что есть что-то кроме тишины, голоса людей, или шелест листьев, или пение птиц. Старик сидел в лодке и ладони его лежали на весле, до блеска отполированном годами прикосновений; в третий раз за месяц выходил он на промысел и никто не показывался на манящий свет, ничьи тонкие руки не тянулись к огню, пустыми мокли в воде его сети из серебряных волос. На обратном пути ловцу русалок показалось, что один из деревянных полых поплавков потонул, но из ловушки он выпутал только неосторожную рыбу, высвободил наощупь и отпустил в воду - быстрая тень юркнула в темноту.