Он оборвал частушку и спросил, без уверенности на успех:

– Может быть, покернём, ребята? Всё равно делать не хрена. Хоть бы затейника какого-никакого завели, два прихлопа, три притопа. Турбаза называется. Ну, так как, сыграем? Погода дрянная - дальше некуда. Читать неохота - всё наскрозь прочитал. Меня после первой страницы начинает в дремоту склонять.
– Он дёрнул рукой.
– Одна брехня на постном масле. И за что им такие деньжищи, не понимаю. Я с утра до вечера вкалываю, как лошадь, руки по локоть в масле, грязный, как свинтус - полтора куска получаю. Да плюс вычеты. А они, эти писатели, журналисты разные, жиром бесятся, бумагу марают, чернилами, на среднем пальце мозоль набивают - им большенные тысячи. Где логика, спрашивается? И пропел из Окуджавы:

Плачет старушка: мало пожила...

А шарик вернулся, а он голубой...

– Зря платить не будут, - сказал Яков Маркович и поджал губы.

– Молчи, братец Кролик, коли бог тебя умом обделил! Лучше садись за стол, я тебя в покер обыграю. И ты, отрок, садись. Оставь свою сбрую. Тряхнём, братцы, стариной.

– Втроём неинтересно, - протянул Порфирий, вставляя кассету в фотоаппарат ФЭД (кто не знает, поясняю: Феликс Эдмундович Джержинский).

– Садись, тебе говорят! Упрямый чёрт! Мало тебе один глаз подбили. Будешь артачиться, я до второго доберусь. Для симметрии. Эх, жалко, Пьер Безухий ушёл. Хороший малый, а дурак, я уж говорил. Из-за баб мы все дураки. Лыжи придумал себе. Тоже мне! Артист, х-хе! Да ну их на хрен эти лыжи!
– Он продолжал подёргивать и перебирать струны гитары, не снимая ноги со стула.
– Мне свои кости дороже. Не пойму, чего хорошего? Взад-вперёд толкутся на одной горе, будто мочалкой по заднице трут. Ну, съехпл раз-другой и хорош. А то цельный день! Нет, эта работёнка не по мне. Я понимаю - футбол. Там хоть интерес, азарт. А лыжи - профанация. Мне простор необходим. До самого горизонта чтоб видать. Поля, леса и небо синее. Я Россию люблю. Баб люблю, выпить люблю - всё люблю. Мне тут прошлым летом посулили путёвку за границу, в Чехословакию. Я отказался. На хрена она мне сдалась, скажите на милость! Чего я там не видал? У нас, знаешь, братец Кролик, какие места потрясные - опупеть можно. Закачаешься от восторга живописности. Никакой Левитан не нужен. Сейчас бы с ружьецом и в стог сена - зайчишек караулить. Они к стогам подходят на малиновой заре сено жрать. А ты их на мушку. Пиф-паф, ой-ей-ей! И зайчик твой. А вокруг поля, овраги, снег дымом пахнет. Тургенев у нас охотился. Касьян с Мечи читал? Это про наши места. Тишина - глухомань. Хоть ухо коли. Только снег хрустит, когда идёшь: скрып-скрып, скрып-скрып. Хорошо, едрёна корень!

Или ещё с пешнёй сейчас на речку, окуней на мормышку таскать из пролуби. Это, брат, цельная эпопея, едри её в душу! Доху надел, четвёрку в карман и сел на весь день на ящику. Тоже хорошо, разлюли малина!

Разлюли малина, я его любила,

Я его любила, а он к другой ушёл...

А здесь, сказывают, какая-то форель водится. Говорят, больно вкусная. Сладкая. Сомневаюсь я.

– Королевская рыба, - вставил Порфирий.
– Хемингуэй о ней писал.

– Да я пробовал закинуть - ни хрена не поймал. Верно, мороз сильный. Но всё равно, по-моему, брехня это. Разве в такой водопадной воде рыба удержится, чтобы против течения плыть?
– Он рванул струны и пропел:

Телеграмма уж готова,

Ни одной в ней запятой,

В ней всего четыре слова:

Мама, я хочу домой...

Последнюю строчку он повторил голосисто, громче, протяжнее, нажимая на ударные гласные:

Ма-ма, я хочу домо-ой!

– Пойти туалетных принадлежностей прикупить, - раздумчиво повторил Яков Маркович, заторможено, меланхолично.

– Вскорости Вовка подрастёт, - размечтался Иван.
– Сынок мой, Владимир Иваныч, пять годков ему. На рыбалку, на охоту будем вместе мы ходить. Потешный, гад! Ты, говорит, папаня, не пей и мамку не обижай. А я её не обижаю, я её - люблю. Вот те крест! Иной раз бывают колотушки, когда переберу. Я прощения попрошу. Она простит. И все дела. Она мне свет в окошке, ласточка моя. Ну, ладно, хватит сопли жевать. Давайте сыграем.

– Втроём неинтересно, - проныл Порфирий.

– Я не буду, - решительно заявил Яков Маркович.

– Почему, братец Кролик?

– Я не умею, вот почему.

– Это ты врёшь. Сразу видно, что врёшь. Я видел, с каким ты неподдельным интересом слушал, когда нам Петька её показывал. Врёшь, врёшь.

– Всё равно не буду.

– Это почему так перпендикулярно?

– Не буду и всё.

– А если я тебя попрошу. Лично.

– Хоть как проси. Сказал - не буду.

– А если я тебя очень сильно попрошу.

– Я тебе уже сказал: нет и всё. Отстань от меня.

– Хочешь, братец Кролик, я тебе новую частушку покажу? Которой научил меня Лёха Липатов с гидростанции. Слушай:

Моя милка сексопилка и поклонница минета,

Мы с ней вместе осуждаем диктатуру Пиночета...

Иван побулькал мокротными смешками, провёл пальцем поперёк струн, потряс грифом, продлевая звук, и прихлопнул его ладонью.