Легкомысленный при всей своей тяге к мудрости Кебет рассмеялся, а его тщедушный и бледный друг Симмий, въедливый и тоже словоохотливый, упрекнул Сократа:

– Как же ты можешь с такой легкостью принимать близкую разлуку с нами,!

Узник хлопнул себя по крепким ляжкам.

– Неужто и тут мне надлежит оправдываться, как на том говенном суде?!.

– Не стоит оправдываться, но и строить из себя комика тоже не надо...
– не унимался зануда Симмий.

– Клянусь псом, это занятно! Я все-таки попробую оправдаться перед вами куда более успешно, чем перед судьями, ведь надо же как-то скоротать время до заката. Рассаживайтесь, друзья, приятно проведем остаток... дня!..

Сократ чуть было не сказал "остаток жизни", но решил не омрачать этими словами и без того взвинченных своих гостей. А те, как дети, обрадовались возможности расслабиться, на время забыть о страшном, неотвратимом, стали рассаживаться кто где: и на край сократова ложа, и на скамеечку, и прямо на пол.

"Дорогие мои, - думал Сократ, глядя на них, - чем же и как же мне занимать вас до вечера?.. Тяжелый у меня сегодня день: предстоит до заката развлекать последних гостей... Пенять мне на них никак нельзя - по зову сердца пришли, им тоже нелегко, а мне-то каково распинаться перед ними, когда хочется лечь, отвернуться к стене и закрыть глаза!.. Ох, Апполон, покровитель мой, ты ведь понимаешь, что нельзя мне, никак нельзя стать в тягость для них! Не хочу, чтоб даже тенью в их мыслях мелькнуло: скорей бы!.. Не хочу! А потому и буду играть, словно в театре Диониса, если надо и на котурны встану, и маску напялю!.."

Узник обвел взглядом друзей и сказал им, обнажив в простоватой улыбке редкие, желтые, но на удивление целые зубы:

– Как могу я с легкостью принимать разлуку? Попробую ответить. Но, клянусь псом, и у меня будут вопросы!..

Вот так живо всегда он начинал беседу, когда они собирались у него во дворе на скамеечке под старой смоковницей.

– Значит, Симмий и, как я понимаю, Кебет (они ведь всегда неразлучны!) упрекают меня, будто я с легкостью расстаюсь... Но вся штука в том, что я с вами вовсе и не расстаюсь!.. Ну чего вы уставились на меня, как на пифию Дельфийского храма? Не понимаете?.. Ничего, чуть позже все поймете!.. А пока идемте дальше, друзья мои. Упрек Симмия можно истолковать расширительно: грешно, мол, мне с такой вот легкостью прощаться с жизнью. Вот от этого обвинения я и попробую обелить себя...

– Эта легкость мнимая?
– спросил въедливый Симмий.

Узник замотал плешивой головой.

– Вовсе нет!.. Знайте и помните, что сегодня у меня нет оснований для недовольства, напротив, я полон радостной надежды, что, хоть я и умру, но меня ждет некое будущее, которое может оказаться куда приятней настоящего. Эта мысль и бодрит меня, как хороший глоток хиосского...

– Так поделись, Сократ, этими глотками!
– не унимался неугомонный невеличка Симмий.
– Придай бодрости и нам. Или ты намерен унести свои мысли с собою?

– Ведь мы всегда всем делились! Так у нас заведено, - поддержал друга дородный Кебет.

Сократ обвел взглядом своих последних гостей. "Впрочем, - подумал он, - последним гостем будет отравитель..." От выпученных глаз его не укрылось, что оживление его друзей во многом натужно: они через силу принимают навязанную им игру, надеясь однако не меньше его хоть немного забыться в ней. Вон Аполлодор, недавно пылавший румянцем от неловкого и тягостного безмолвия, теперь бледен так, что проступила голубоватая жилка на его виске. В разговоре он участия не принимает - это выше его сил. Но быть слушателем для него все же легче, чем самому лихорадочно подбирать слова, все равно бессильные передать глубину его горя... Да и остальные с тайной надеждой ждут начала беседы, зная, что вновь, при всем смятении своем, не раз придут в восторг от глубины его мысли и остроумия.

"Поддержи друзей своих!
– шептал узнику его незримый советчик.
– Любой ценой ободри их!"

"О Зевс Всемогущий, дай мне силы оправдать их надежды!" - безмолвно взмолился Сократ. А вслух произнес:

– И верно: у нас заведено делиться всем. Только зря вы, друзья, не захватили с собой амфору доброго вина: я бы вам - глоток мысли своей, вы бы мне - глоток винца! Вот и поделились бы!.. Ну чего ты, дружище Критон, глазами меня сверлишь? Чего хмуришься? Что сказать хочешь, старина?

– Одно скажу, Сократ, - ответил благообразный Критон, старясь произносить слова твердо, без дрожи в голосе, - нельзя тебе сегодня вина оно горячит. А прислужник твой тюремный просил меня еще раз тебе наказать: старайся разговаривать как можно меньше, ведь оживленный разговор тоже горячит, а всего, что горячит, сегодня следует избегать - оно мешает действию яда. Тюремщик рассказывал мне: те, кто это правило не соблюдает, пьют отраву дважды и даже трижды...

– Мне-то что за забота!
– не дослушал его Сократ.
– Захочу - и введу их в расходы!..

Седовласый Критон покачал головой:

– Всю жизнь ты неслух!..

– Тюремщик Никанор мой должник, - ничуть не сбавляя оживления, заявил Сократ, - я ему больной зуб заговорил. Так небось он не поленится стереть мне лишний раз цикуту!.. Ну да хватит об этом. Сейчас я вам, мои друзья и судьи, хочу объяснить, почему для философа вполне естественно быть перед смертью веселым и бодрым. Ведь те, кто подлинно предан философии, заняты на самом деле только одним - умиранием и смертью.

Симмий сперва поглядел на него с недоумением, потом хмыкнул: