Она разобралась в темноте с нехитрыми механизмами двери, и та поползла вверх, открывая заасфальтированную полоску спуска для машины и облаченные в джинсики ноги Даши, стоявшей в нетерпении прямо перед входом в гараж. Не дожидаясь, пока дверь откроется полностью, сестренка поднырнула под нее и оказалась рядом с Рыжиком:

– Ну что? Порядочек?

После темноты подвала серый свет облачного дня показался ослепительно ярким. Рыжик даже сощурилась, когда вышла к машине. Вскоре та, не оказав ни малейшего сопротивления, затихла в пещерке подвала, а дверь была водворена на прежнее место.

– Сколько тут всякого хлама, – ворчала Даша, поднимаясь по лестнице следом за сестрой. – Ну зачем в гараже зеркало?

– Не знаю, – рассеянно отозвалась Рыжик.

– Оно, конечно, пыльное и мухами, кажется, засиженное, но почему бы его не почистить и не перетащить куда-нибудь наверх? Кому в подвале в него смотреться? Да еще в полной темноте! Думаешь, машина в нем собою любуется?

Рыжик все так же отсутствующе кивнула. Здесь многие вещи не на месте. Кое-что надо выбросить, кое-что привести в порядок. Наверху, в кабинете, хорошо бы разобрать книги, просмотреть библиотеку Артема, привезенную сюда еще семь лет назад – Рыжик предлагала ее Карине Аркадьевне, но та лишь отмахнулась. Не хотела лишних воспоминаний, по всей видимости.

Таких воспоминаний у всех нас достаточно, особенно – у тебя самой, подумала Рыжик уныло. Просто девать некуда. И пора с ними что-то делать, иначе они покроются толстым слоем пыли, но никуда не исчезнут – просто прикасаться к ним будет еще неприятнее.

Кстати, насчет пыли. Скорее всего, наверху – и в кабинете, и в спальне, и еще в двух комнатках – ее накопилось предостаточно. Надо убраться там…

Но не сегодня! – мелькнула спасительная мысль. – Сегодня займемся первым этажом, мы ведь на первом поселимся?

– Давай обоснуемся внизу, – предложила Рыжик.

Она боялась, что Даша все-таки предпочтет второй этаж, но сестренка только пожала плечами.

В доме царила полутьма. Все занавески были задернуты. Даша облюбовала комнатку рядом с кухней, а Рыжику остались апартаменты напротив. «Надо сразу же распаковать сумки», – решила она. Для нее вещи в шкафу, всякие мелочи, разбросанные на столе, флакончики на подзеркальнике в ванной создавали ощущение стабильности. Хорошо, что комната была маленькой. Это тоже добавляло чуточку домашнего уюта.

Сквозь тоненькую щелочку в занавесках проникал слабый, жемчужно-бледный дневной свет, как на картинах Вермеера. В полутьме Рыжик присела на край застеленной покрывалом кровати. Наверняка отдохнуть как следует не удастся: сейчас же придет Даша и потребует готовить обед. Рыжик вспомнила, что не убрала привезенные продукты в холодильник и встала, чтобы идти на кухню. Надо будет сходить в магазинчик у шоссе, возле въезда в поселок, посмотреть, что там есть в наличии – так, на будущее. «И еще надо обязательно проветрить в комнате!» – добавила она новый пункт к программе действий: воздух казался ей затхлым, застоявшимся.

Она подошла к окну и резко отдернула занавеску.

Заросшая кустами ограда, а возле нее – засохший, мертвый ствол яблони. Вот что она увидела. Словно сама Смерть растопырила эти скрюченные пальцы-ветви в пустом саду.

«Какие у тебя сразу мрачные ассоциации, – сказала себе Рыжик и даже попыталась улыбнуться. – Начиталась в юности триллеров и готических романов…»

Когда-то, еще на первом-втором курсе, Рыжик и сама стала сочинять нечто мрачное и мистическое. Так, собственно, она и познакомилась с Артемом. Точнее – он познакомился с ней.

У каких-то знакомых, студентов из ее института, Артем мельком, от нечего делать, пролистал ма-аленький рассказик. Про чиновника, который продал душу дьяволу, сам того не подозревая: он часто подмахивал документы, не читая, вот ему и подсунули договор о продаже души, а также ручку, заправленную вместо красных чернил его же собственной кровью, некогда позаимствованной кем-то из бесенят во время медосмотра.

В результате Артем попросил познакомить его с автором. Автором оказалась Рыжик. Ее совершенно неожиданно позвали на вечеринку неизвестно в честь чего – вероятно, начала очередной сессии, хотя она редко удостаивалась подобных приглашений. Москвичи дружили с москвичами и мало общались с приезжими вроде нее.

И потом Артем полвечера что-то ей доказывал, говорил о Фаусте и Теофиле, о демонологической литературе, сыпал незнакомыми именами явно иностранного происхождения, пока она не почувствовала себя растерянной невеждой. Ей оставалось только изредка с умным видом кивать в нужных – по ее мнению – местах и время от времени лепетать нечто невнятное, понимая, что он, наверное, сочтет ее несусветной дурочкой. Казалось удивительным, что он не прерывает беседы – вернее, монолога.