На четвёртый день у меня закончилась провизия. И в этот день добрые люди обошли меня стороной, но я упорно держал оборону.

На пятый день, около полудня, я увидел их - и всё во мне оборвалось и похолодело.

Бледный, едва передвигающий ноги Максим, в пропотевшей рубашке, одной рукой прижимал к себе маленький гроб, а другой цеплялся за Владимира Петровича, тоже бледного, кашляющего, который одной рукой придерживал молодого бойца, а в другой тащил букет кроваво-алых роз.

– Когда?
– потерянно спросил, едва они приблизились.

– Вчера, - потерянно выдохнул старший брат Сашки.

– На второй день лил дождь. Мы караулили у входа до того, как выгнали последних посетителей, потом ночью прятались в старой беседке, на рассвете опять вернулись. В беседке было много щелей в крыше, да и стен не было, - Владимир Петрович закашлялся, - Мы утром пошли, рано. Но держались. Хотя ему пришлось сбегать к моему старому приятелю, в другой конец города, денег занять на еду. Но мы держались. И третий день держались. А на четвёртый, часов в 10 или 11 утра Максим сознание потерял. Ну и... пришлось самого тащить в больницу. А она в это время как-то уже прошла. И с медсёстрами, как оказалось, у неё был договор: никому про день не говорить - и, особенно, нам, - он снова закашлялся, - Оказывается, нам соврали.

Мы какое-то время стояли, молча. И ветер срывал с деревьев и швырял нам под ноги пригоршни листьев, багряных и жёлтых. И листья не могли ничего противопоставить его напору и силе.

– Может, нам хоть похоронить дадут?..
– сказал я наконец.

– Да, давайте спросим!
– поддержал Владимир Петрович.

– Нас же уже... выгнали...
– прошелестел Максим.

И сполз на землю. Гроб для неродившегося младшего брата выпал из его руки и немного прокатился по старому асфальту, глухо ударяясь об него.

– Пойдём втроём!
– решился я, - И Максима им покажем. Может, хоть такого его пожалеют?!

– Родители нам голову потом оторвут!
– и мой последний уцелевший напарник закашлялся.

– Мы ещё посмотрим, кто кому и что оторвёт!
– проскрежетал я.

Он подхватил пустой ящик, почти идеально ровный и сделанный заботливыми руками Максима, а я - самого молодого бойца. И мы решительно двинулись к больнице на Звенидворской улице.

Схватка двух стариков с врачами вышла жаркой. Впрочем, мы подавленные потерями, решили стоять до конца, даже если закончатся все патроны.

Когда враги вызвали подкрепление - милицию - мы едва не поникли духом, впрочем, переглянувшись, всё-таки решили дожать до конца. И вдруг среди милицейских лиц вызванного отряда я вдруг приметил одно знакомое, а оно - меня.

– Станислав, ты чего это по больницам орать вздумал?
– растерянно уточнил молодой мужчина.

И наши, и вражьи воины притихли - и в напряжённой гудящей тишине я кратко рассказал ему историю про моего младшего брата. Брата, которого нет.

Что он там сказал своим и что сказал врачам, этот молодой добросердечный милиционер - известно только Богу - однако на вечерней электричке мы ехали вчетвером: я, наш новый боец, Владимир Петрович и ослабевший, но упорно державшийся Максим. Гроба на всех детей не хватило: их там несколько убили в тот день и главврач сказал, что неизвестно, где чей брат или там сестра. Да и он бы привлекал слишком много нездорового внимания. И мы молча везли контейнер, завёрнутый в чёрные полиэтиленовые мешки, слой газет и снова в чёрные мешки. Часть цветов оставили в больнице - часть спрятали под одеждой. Искололись все, но все терпели. Спасибо главврачу, что он нас отпустил, так. И что хоть кого-то мы сможем похоронить по-человечески. Хотя и не на кладбище, не у церкви, а только лишь в лесу. На кладбище нас бы тоже сочли за сумасшедших, да и шумели бы, могли помешать.

В начинающихся сумерках пошли через лес - милиционер Степан достал фонарь, а Максим, как ни странно, так и не сбился, вышел прямо к одиноко зияющей яме, с краями, приглаженными дождём. Уже затемно похоронили останки убитых детей - Максима мы всё-таки оттеснили, не пустили, хотя он уходить и глаза закрывать отказался - и смотрел. Ночью наломали дров и усиленно жгли опустевший контейнер и газеты с пакетами, отчаянно жгли, чтобы догорело всё, как будто это что-то могло исправить в жизни Сашки и остальных. И на рассвете, в молчании, возвращались домой. Сначала Максим упорно шёл, а потом его тащил на руках Степан...

Солнце золотило лужи и красило позолотой силуэты домов, деревьев и людей, выползающих из своих клетушек на работу, большей частью, постылую. Воздух осенний был свеж, хотя кто-то из них, зябко кутающихся в разноцветные пальто, куртки и шарфы, а также прикрывавших руки перчатками, назвал бы его морозным. Листья ещё только-только начинали краснеть или желтеть - мир ждали перемены, впрочем, пока они только ещё начинались. Ну, а я как обычно сидел на скамейке - и спешить мне было некуда.

Он пришёл с большим мешком, один - то ли помощников на этот субботник не нашёл, то ли был самым ранним - и серьёзно подбирал мусор с газонов. Мусор, брошенный не его руками.

– Ну, как живёшь, Максаша?
– поинтересовался я, любуясь его невысокой, худощавой фигурой и такими светлыми, яркими глазами.

Максаша - так он обычно назывался в искусственном мире, куда люди в последние десятилетия повадились вылезать со своих коробок, да, собственно, и в мире реальном его прозвище за ним прижилось, так что знали его в основном как Максашу - выпрямился и улыбнулся мне.