– Слишком остро, – говорили эмигранты.

– Слишкомм остроо, – качали головами иноземные издатели.

Его не выпускали. Он ходил в КГБ и стучал на выдуманных друзей. В своем воображении Витольд Тихонович создал антигосударственный заговор, развил и почти осуществил его. Изварина бросили в психиатрическую больницу.

– Карательная психиатрия! – и много лет спустя с этим обличающим воплем Изварин тряс решетку на окне в парадном. Соседям пояснял:

– Иногда вспоминаю.

6

Сергей гордился своим знакомством с писателем Мякиным, Тихоном Ивановичем. Сергей прежде жил в частном доме на Монтажнике, а там тихая улочка и отделение почты. Однажды в округе появился умный с виду человек, новый почтальон. Одет он был как-то старорежимно – бежевый плащ, брюки, не хватало только шляпы с ложбинкой сверху. Глядел через очки, постоянно их снимал и протирал носовым платком.

Потом оказалось – это настоящий писатель Мякин, устроился на такую работу, чтобы собирать материал для нового романа. Занесет пенсию какому-нибудь старожилу, и спросит:

– Можно у вас попить чего-нибудь? А то в горле пересохло.

И ему предлагают кто чаек, а кто компот. Сидит Мякин, сёрбает, да по сторонкам поглядывает.

– А это кто у вас? – зыркает на черно-белую фотографию в рамке, где барышня с овальным лицом.

– А что? – может человек насторожиться.

– Да очень приятное лицо.

– Это моя мама.

Зашел Мякин и к Намахову, с заказным письмом. Тот встретил гостя радушно, пригласил в кухню, что ютилась в деревянной пристройке. Стол, обитый клеенкой, несколько продавленных стульев, газовая колонка.

– Могу дать родниковой воды, – поболтал Сергей какой-то жидкостью в графине.

– Не откажусь.

Намахов с прищуром поглядел в сосуд на свет из окна, заключил – сейчас новую наберу – и исчез. Вскоре вернулся.

– У вас родник во дворе? – спросил Мякин.

– Нет, – ответил хозяин. И вдруг на что-то решился. Замолчал, напряженно глянул наверх и в угол, потом выпалил:

– Нго! Меня зовут Нго! Я настоящий дикарь из джунглей!

Вскочил на стол и стал подпрыгивать на корточках, оглядываясь и вытягивая губы:

– У! У! Меня зовут – Нго!

– Вы наверное дитя природы... Вроде Маугли... – предположил Мякин.

– Я был потерян в Конго моими родителями-археологами, они раскапывали там затерянный город Зумби. Зууумби! – Сергей забил себя кулаками в грудь.

– И что дальше?

– Десять лет я странствовал в тропическом лесу, учился языку птиц и зверей. Потом меня приютило гостеприимное племя карликов-каннибалов. Они и дали мне второе имя. Нго! Нго!

– А первое имя какое?

– Сергей. Юрьевич Намахов.

– Это не Юрий Алексеевич Намахов ваш отец, что открыл в Крыму Бухтынскую пещеру со скелетом... кого же...

– Именно он. Но в то жаркое африканское время я забыл родного отца. Нго! Нго!

Разговорились. В окно кухоньки, выходящей в сад, скреблись почти голые ветки осенней яблони. Зяблое небо хотело расплакаться дождем, да медлило. Сергей предложил:

– Хотите забаву?

– Какую?

– Делай как я!

Встал на четвереньки и похохатывая выскочил так во двор. Мякин последовал примеру. Вместе они проникли через лаз в заборе на соседний участок, в заросли бурьяна. Незримые, затихли, наблюдая за Яковом Прохоровичем, копавшем у себя во дворе яму, чтобы сбросить туда прелые листья.

Намахов весело глянул на Мякина, вытянул шею и крикнул:

– Сударь, вы мерзавец!

Вместе с Мякиным смеясь и повторяя «чу-хи-чу-хи» они на карачках полезли назад сквозь забор, а Яков Прохорович кинулся к сорнякам и стал размашисто рубить их лопатой.

– Ну как? – спросил Сергей.

– Классная забава! – отдышавшись, сказал Мякин.

Так они подружились.

Почта стала поступать сначала в дом Намахова. Мякин и Намахов сидели, распаривали над носиком кипящего чайника конверты с письмами и вносили свои правки. На кухне стоял ржач. Конверты затем заклеивали обратно.

В газетах и журналах лицам пририсовывали усы, бороды, рожки, к тылам добавляли изображения взрывов.

Половину почты разносил теперь Намахов – помогал. Затем товарищи, весело повторяя «чу-хи-чу-хи» на четвереньках обходили всю округу, в таком положении незримые за заборами.

– Вот эти помидорчики мне нравятся, – тянул Мякин обе руки к черным, тщательно подвязанным к дощатой рамке, ягодам. Зарились на самое лакомое, лелеемое. Обтрусят дерево сладчайших груш, предварительно расстелив внизу одеяло. Вырвут с грядки всю морковку, там же на месте погрызут и оставят записку: «Вам вершки, а нам корешки».