ИЗ КОНСПЕКТОВ АННЫ ФЕДОРОВНЫ

Мама начала свои записи с того времени, как я стал профессиональным лавинщиком. Сначала я относился к ним иронически, так как был уверен, что пороху у мамы хватит на месяц-другой, но затем вынужден был склонить голову перед ее подвижничеством. Вот уже семь лет мама выискивает во всей доступной литературе связанные с лавинами эпизоды, систематизирует их, записывает суждения лавинщиков об их деятельности - словом, как льстиво возвестил мамин любимчик подхалим Гвоздь, стала "нашим лавинным Пименом". Будучи не слишком глубокими, мамины познания о лавинах энциклопедически обширны, в этом отношении она может любого из нас запросто уложить на обе лопатки; даже Юрий Станиславович, казалось бы, знавший о лавинах все, во время своих наездов в Кушкол не чурался наводить у нее справки. Я же из маминых конспектов черпаю иллюстративный материал для лекций, да и сейчас, когда пишу эти заметки, то и дело листаю общие тетради, заполненные аккуратным маминым почерком. Зная, что я к ним часто обращаюсь, мама время от времени вкрапливает в текст назидания, имеющие большое воспитательное значение, вроде "Главный враг лавинщика - это легкомысленные вертихвостки из туристок" или "Лучший помощник лавинщика в его нелегкой жизни - умная и преданная жена, как у Монти Отуотера". Интересы повествования побуждают меня обратиться к маминому труду и сделать ряд выписок. Конечно, квалифицированным лавинщиком читатель не станет, да ему это и не требуется, но зато он будет лучше ориентироваться в событиях, о которых узнает из последующих глав. Древнегерманское слово "лафина" произошло от латинского "лабина", то есть скольжение, оползень. Епископ Исидор из Севильи (570-636 год н. э.) упоминал "лабины" и "лавины" кажется, это первый литературный источник. В фольклоре лавины называют "белая смерть", "белые драконы", "белые невесты" и так далее. Максим рассказал, что однажды, когда на Тянь-Шане Юрий Станиславович чудом ушел от лавины, в которой погибли два альпиниста, он воскликнул: "Белое проклятье!" Мне кажется, что точнее сказать нельзя: воистину "белое проклятье"! Великий австрийский лавинщик Матиас Здарский, которого Юрий Станиславович ставил даже впереди Отуотера и Фляйга, однажды попал в лавину. Вот замечательное по наблюдательности и силе духа описание, которое он оставил: "В этот момент... послышался грохот лавины; громко крикнув своим спутникам, укрывшимся под скалистой стеной: "Лавина! Оставайтесь там!" - я побежал к краю лавинного лога, но не успел сделать и трех прыжков, как что-то закрыло солнце: словно гигантская праща, около 60-100 метров в поперечнике, на меня опускалось с западной стены черно-белое пятнистое чудовище. Меня потащило в бездну... Мне казалось, что я лишен рук и ног, словно мифическая русалка; наконец, я почувствовал сильный удар в поясницу. Снег давил на меня все сильнее и сильнее, рот был забит льдом, глаза, казалось, выходили из орбит, кровь грозила брызнуть из пор. Было такое ощущение, что из меня вытягивают внутренности, словно лавинный шнур. Только одно желание испытывал я - скорее отправиться в лучший мир. Но лавина замедлила свой бег, давление продолжало увеличиваться, мои ребра трещали, шею свернуло набок, и я уже подумал: "Все кончено!" Но на мою лавину вдруг упала другая и разбила ее на части. С отчетливым "Черт с тобой!" лавина выплюнула меня". У Здарского было восемьдесят переломов - и он не только выжил, но и через одиннадцать лет снова стал на лыжи! По сравнению со Здарским Максиму повезло: когда его засыпало одиннадцатой лавиной, Степа быстро его откопал, а через минуту на то место, где был Максим, упало подломленное воздушной волной дерево. Но семь переломов - это тоже много, Максим должен всю жизнь благодарить Надю. Максим вообще очень неосторожен. Как и другие молодые люди, он уверен, что жизнь нескончаема, и меньше всего на свете думает о маме. Случай с Олегом Фроловым. На него спустили лавину две туристки, которые далеко ушли с трассы на покрытый целиной склон. Я не хочу их ругать, они погибли, бедняжки, но их легкомыслие недопустимо. Олег повел себя очень правильно. Увидев несущуюся на него лавину, он мгновенно сбросил лыжи и палки, прикрыл голову капюшоном и стал делать плавательные движения по ходу лавины. (См. далее выписку из Фляйга). В результате Олега засыпало не глубоко, и его удалось довольно быстро откопать - благодаря оставшемуся на поверхности кончику лавинного шнура. Если бы Олег не потерял сознания, то мог бы освободиться самостоятельно, так как, во-первых, лавина была из сухого снега и, во-вторых, благодаря капюшону дыхательные пути забиты не были. Ганс Шредер из Инсбрука попал, к сожалению, в лавину из мокрого снега, в "снежный цемент". Мы с Максимом очень переживали, когда узнали о гибели этого прекрасного человека и лавинщика. По моей просьбе Максим перепечатал на машинке в нескольких экземплярах ценные советы Вальтера Фляйга. Олег сказал, что эти советы очень ему помогли. Вот их текст: "Если спастись бегством нельзя, то... палки прочь и лыжи долой! Они играют роль якоря и, покрываясь снегом, буквально засасывают человека в лавину. Так как в большинстве случаев человек, настигнутый лавиной, падает, то палки, если он их держит за петли, затягивают лыжника в снег вниз головой... Попав в лавину, нужно всеми силами удерживаться на поверхности и выгребаться к ее краю. Выполнение правила - держаться наверху и стать невесомым достигается тем, что делают плавательные движения, причем по течению лавинного потока. Это не позволяет лавине засосать попавшего в нее человека. Правила поведения человека, попавшего в большую, быстро сходящую лавину... едва ли кто-нибудь сможет выработать... Если удалось удержаться на поверхности, то надо, самому или с чужой помощью, как можно скорее уйти подальше в сторону, чтобы не попасть под повторную лавину. Если же вас засыпало и вы лежите глубоко под снегом, никакой совет не поможет. Рассказывают, что при остановке лавина издает страшный скрип; она "кричит" и, словно клещами или прессом, сжимает тело. При влажном или мокром снеге не напрасно говорят о снежном цементе, который буквально замуровывает человека, не давая ему пошевельнуться. Ни о каком самоосвобождении здесь, конечно, не может быть и речи. Один совет, пожалуй, уместен: никогда не отчаиваться и не терять надежды. Спасение может прийти и через несколько дней. Кричать бесполезно. Звуковые волны не проникают на поверхность, хотя засыпанный хорошо слышит, а часто даже хорошо понимает все, что говорят члены спасательной команды... Кого постигнет несчастье попасть в воздушную волну пылеобразной лавины, тому трудно что-либо посоветовать. До сих пор еще не установлено, где лучше спасаться - за естественным убежищем, например за скалой, или перед ним... Во всяком случае, нужно закрывать рот, нос и уши... Деревья, которые воздушная волна ломает или вырывает с корнем, редко могут служить защитой, часто они опаснее, чем свободное пространство около них. В любом случае нужно бросаться ничком, зацепиться за что-нибудь и держаться что есть силы. Во всех случаях засыпанный лавиной человек не должен, более того - не имеет права, терять уверенность в своем спасении. Только мобилизовав всю волю, можно остаться в живых. Отчаявшийся погибает". Вальтер Фляйг рассказывает о нескольких случаях чудесного спасения. В австрийских Альпах, в окрестностях Хейлигенблота в одну ночь сорвались в долину 11 больших лавин. Одна из них "словно слизнула дом крестьянина Шмидля вместе со всеми обитателями. Пять человек - хозяин, хозяйка и три взрослых сына - погибли, а дочь чудом избежала смерти: воздушной волной ее выбросило из окна дома в снег, в ночную мглу". Эта же лавина похоронила большую часть поселка, поиски жертв продолжались много дней. "И вдруг на 13-й день (!) поисков спасатели, перерывшие лавинный конус, услышали крик о помощи! Бросившись на зов, они увидели торчавшую из снега белую руку и быстро извлекли молодого рабочего Фрайзеггера, который настолько сохранил самообладание, что смог рассказать о своем приключении. Его завалило в помещении, тело зажало, руку вывернуло к спине. Так он лежал в нижнем белье в кромешной тьме под тонким одеялом, потеряв представление о времени... И вдруг голоса над снегом! Он зовет, кричит, он поет все песни, какие знает, но его не слышат. Так бывает всегда - голос засыпанного не проникает из снежной толщи наружу... Спасатели пришли и ушли, не найдя его... Сколько дней, а может быть, недель он лежит? Ему казалось, что прошло три месяца. Разгребая снег окоченевшими, плохо слушающимися пальцами, он нащупал щепку; торопясь и задыхаясь, он начал сверлить крошечное отверстие вверх. И вот удалось! Свет и воздух! Собрав все свои силы, он поднял голову и в последний раз крикнул, прося помощи у тех, кто оставался в прекрасном, бурлящем жизнью мире... Поистине - воля прокладывает путь!" А вот что рассказывает о своей лавине Монти Отуотер: "Мой партнер крикнул: "Смотри!" И я услышал угрожающее шипенье мягкой снежной доски. Снег перед моими лыжами взгорбился, как скатерть, соскальзывающая с наклонного стола. По существу это и было снежное покрывало примерно 400 метров длиной, 50 метров шириной и 100 сантиметров толщиной-лавина в самый начальный момент ее зарождения. Я оглянулся через плечо. Помню, я подумал: "Ты чертовски рискуешь не уйти отсюда, Отуотер!" Словно вся гора надвигалась на меня - по грубым подсчетам, тысячи тонн ее массы... Я погрузился по колено в кипящий снег, затем по пояс, затем по шею... Очень быстро и внезапно меня дважды перекувырнуло вперед, как пару брюк в барабане для чистки одежды... Боли не ощущалось, была только тряска, вырывавшая из меня мычание при каждом ударе. В этот момент лавина сняла с меня лыжи и тем самым сохранила мне жизнь, отказавшись от рычага, с помощью которого она бы могла скрутить меня... Мои воспоминания об этой лавине кажутся довольно ясными и подробными потому, что это был незабываемый случай. И, находясь в лавине, я продолжал думать и бороться за жизнь. Однако главным моим ощущением было крайнее возбуждение. Вместо сияния солнца и снега в лавине была полнейшая тьма - пенящая, скручивающая, и в ней со мной как бы боролись миллионы рук... Внезапно я снова оказался на поверхности, в лучах солнца. Выплюнув снежный кляп изо рта и сделав глубокий вдох, я подумал: "Так вот почему у погибших в лавине рот всегда бывает забит снегом!" Инстинктивно или в последнем проблеске сознания я сделал отчаянное усилие, и лавина выплюнула меня на поверхность, как вишневую косточку". Я очень рада, что Монти остался жив. Мы с Максимом очень любим его. Всего я собрала около сорока таких случаев. Прочитав их описание, Юрий Станиславович со свойственным ему остроумием сказал: "Анна Федоровна, внесите, пожалуйста, дополнение к правилам моего друга Фляйга".
– "Какое же?" спросила я. "Пишите: лучший способ спастись от лавины - это быть от нее как можно дальше".

ИЗ АФОРИЗМОВ МОНТГОМЕРИ ОТУОТЕРА

"Быть или не быть битве - всегда решает лавинщик, но место битвы всегда выбирает лавина". "Мы должны расстаться с убеждением, что можем тем или иным способом взять верх над природой. Мы должны думать лишь о сосуществовании с ней". "Лихача может удержать только сознание того, что никто не пойдет на смертельный риск, чтобы спасти его". "Лавины учат скромности". "Общее во всех встречах человека с лавиной - полная неожиданность для жертвы". "Полнейшее невежество - лучшее средство для того, чтобы быть застигнутым врасплох". "Я думаю, что мы просто не могли бы оставаться психически нормальными в этом мире, полном разнообразных опасностей, если бы не верили в собственную неуязвимость".

ЛАВИНЫ И ИХ ЖЕРТВЫ

Первые несчастные случаи от лавин зафиксированы во время перехода Ганнибала через Альпы в 218 году до н. э. В 1679 году от лавин в Норвегии погибло около 500 человек. В 1689 году в Монтафоне (Альпы) за три дня погибло 120 человек. В 1910 году в Каскадных горах (США) в районе перевала Стивенс лавина обрушилась на пассажирский поезд и разнесла его в щепки. Погибло около 100 человек. В 1915-1918 годах на итальянско-австрийском фронте в Альпах от лавин погибло до 60 тысяч человек - больше, чем в ходе военных действий. Только 12 и 13 декабря 1916 года, когда прошел сильнейший снегопад, лавины в течение 48 часов завалили 6 тысяч австрийцев, а потери итальянцев, как считается, были еще большими. В 1936 году от одной лавины в Хибинах погибло около 100 человек. В Альпах зимой 1950-1951 года в лавинах погибло примерно 300 человек, а в страшную лавинную катастрофу 1954 года еще больше. Особенно трагическая судьба постигла общину Блонс, где лавина похоронила 50 человек. Самая рекордная лавина в нашей стране - 6 миллионов кубометров, Тянь-Шань, апрель 1959 года. К счастью - в практически безлюдной местности, без жертв. В 1970 году во французских Альпах лавина обрушилась на курорт Валь-д'Изер. Погибло около двухсот туристов. Если во всей Швейцарии зарегистрировано десять тысяч лавинных очагов, то у нас только на Кавказе их двенадцать тысяч. Но в Давосе создан институт лавин, а у нас ими занимаются только две-три лаборатории... Одну из них, самую большую, основал Юрий Станиславович, но главную свою мечту создать единую лавиноспасательную службу по всей стране осуществить не успел.

О ВОЗДУШНОЙ ВОЛНЕ

Сила воздушной волны грандиозна. Фляйг: однажды она перебросила железнодорожный вагон на 80 метров! Известно, что наибольшие беды происходят в момент прохождения снеговоздушного облака, сопровождающего лавины. О том, где идет волна, много спорят; Юрий Станиславович полагал, что она идет не впереди лавины, а вместе с облаком, которое иногда достигает сотен метров в ширину и десятков метров в высоту. Из статьи Максима о воздушной волне: "Воздушная волна лавины ? 7 вторглась в лесную зону и уничтожила две тысячи крупных деревьев. Расчет показал, что для такого разрушительного эффекта скорость ветра при воздушной волне должна была превысить 80 метров в секунду. Отдельные сосны, сорванные волной, имели возраст 200-250 лет". "В зоне действия снеговоздушного облака люди, даже не попавшие в лавину, могут погибнуть от густой снежной пыли, забивающей дыхательные пути, пыли настолько мелкой, что она свободно просачивается через одежду и белье до тела, более того - через невидимые щели двойных оконных рам домов, находящихся в 1,5 километра от лавины". Об этом же читаем у Фляйга: "Воздушная волна была так сильна, что... люди, как установил врач, погибли вследствие давления воздуха, разорвавшего легкие, как шквал рвет паруса". Юрий Станиславович: "Почти все лавины, в которых гибли горнолыжники и альпинисты, были вызваны самими жертвами". Отсюда вывод: не пересекайте лавиноопасных склонов!

x x x

Далее у мамы идут подборки о "спящих" лавинах, о спасательных работах и прочее. Если понадобится, я к маминым конспектам еще вернусь, а пока что продолжу свой рассказ.

ЗНАТЬ, ЧТО ТЫ ПРАВ, - ТОЖЕ НЕЛЕГКАЯ НОША

Слизнув, как корова языком, лес на склоне, снеговоздушное облако обрушилось на дом, сорвало и отбросило метров на десять крышу, выбило окна и намело в квартиры массу снега. Дом перекосило, но он держался - язык лавины, к счастью, остановился в нескольких шагах: этакая двухметровая толща снега, перемешанного с грунтом, обломками деревьев, ветвями и досками от снесенных сараев. Толпа на месте стихийного бедствия дезорганизует и вносит сумятицу, в ее разноголосых воплях тонет здравый смысл. Прежде всего мне нужно обнаружить и немедленно опросить хотя бы одного-двух очевидцев. Фары вездехода - электричество вырубилось, когда волной поломало столбы, - выхватывает из толпы бабушку Аминат. На ее лице беспредельное отчаяние, она судорожно прижимает к себе внучонка Баттала и беззвучно шевелит губами - молится, наверное. Я силой прокладываю к ней дорогу через толпу, мне некогда церемониться, мне дорога каждая секунда. Вокруг нас образуется кольцо из моих ребят, можно начинать опрос. Она развешивала белье за домом, когда к ней подбежал Баттал - Хаджи, старший брат, его обижает. Дедушка Измаил открыл форточку - вон там, на втором этаже с краю, - смеялся и советовал Батталу не жаловаться, а поколотить Хаджи. А потом пошла лавина... Я обрываю Мурата, который начинает энергично разбрасывать указания, предлагаю ему и Олегу попытаться залезть на второй этаж и вызволить дедушку Измаила, а сам полностью переключаюсь на Баттала. Я беру его на руки, ласково глажу его по щеке и внушаю, что если он точно вспомнит место, где они играли, то мы сейчас же, сию минуту найдем ему брата. Малыш очень напуган, он не может забыть, как через него и бабушку вдруг полетела крыша; я даю ему конфетку, хвалю его за храбрость, говорю, каким хорошим проводником он будет, когда вырастет большим. Чтоб его успокоить, мне не жалко целой минуты.
– Вот здесь, - нерешительно вспоминает Баттал, - или здесь... нет, вот здесь, здесь, дядя Максим! Фары вездехода, факелы - на первую часть лавинного выноса. Наверху уже стоят Гвоздь и Рома, они принимают от ребят лавинные зонды и лопаты. Я намечаю участок, который мы будем зондировать в первую очередь. Вместе со спасателями Хуссейна нас человек десять, остальные мешают. - Всем отойти на двадцать метров! Мы работаем в шаге друг от друга, зонды плавно входят в лавинный снег. Пока что он еще не отвердел, возьмешь в кулак - как вата, бетонно-твердым снег станет через час-другой, в результате спекания. Если Баттал не ошибся, нужно прозондировать примерно сто квадратных метров. Шаг другой - третий - десятый - двадцатый... Мы зондируем в линию, метод испытанный, только секунды бегут слишком быстро - медленно время тянется для того, кто в лавине, если он не потерял сознание. Очень мешают, сбивают с толку обломки, всякие посторонние предметы: когда в них втыкается зонд, не всегда с ходу можно разобраться, что это такое, и мы теряем драгоценное время на проверку. - Быстрее, быстрее, - шепчет Надя. Я еще никогда не видел ее такой взволнованной, ее лицо белее снега. Но быстрее нельзя, зонд должен только нащупать тело Хаджи, а не проткнуть его, как копье. - Есть! Осман вытаскивает зонд, на его наконечнике - клок материи. Теперь уже быстро снимаем пласты снега лопатами. Показался валенок... вторая нога в носке... пальтишко... Хаджи лежит на спине, рот его забит снегом, глаза открыты. Почему- то у попавших в лавину глаза почти всегда открыты. Мы сделали свое дело, очередь за Надей. Она раскрывает саквояж, становится на колени, пальцами очищает от снега рот Хаджи, нос и уши. Быстро - подкожное впрыскивание камфоры. Теперь искусственное дыхание: раз-два, раз-два, раз-два... Надя работает, как автомат: раз-два, раз-два... Из горла малыша вырывается хрип. - Чай!
– бросает Надя, начиная массаж.
– Одеяло! - Живой, бабушка Аминат, живой!
– кричит Гвоздь. Несколько капель горячего чая из крышки термоса - и в глазах Хаджи появляется осмысленное выражение. Значит, сосудики заработали по-настоящему, через пару дней мальчишка будет бегать и прыгать. - Носилки!
– командует Надя, укрывая Хаджи одеялом.
– В тепло, быстро! Теперь можно оглянуться. - Максим! Мы с Васей прыгаем вниз и бежим к дому, Мурат и Олег спускают нам на руки неестественно согнутое тело дедушки Измаила. У него продавлена грудная клетка, он мертв. Бабушка Аминат становится перед ним на колени, мы молча стоим, сняв шапки, а вокруг уже столпотворение, отовсюду сбежались теперь уже бывшие жильцы дома ? 23. Сейчас, в эту минуту, люди видны как под рентгеном: одни, забыв обо всем, окружают бабушку Аминат и разделяют ее скорбь, а другие рвутся в дом, рыдают о своем пострадавшем имуществе. Их вопли режут мне уши. "Только малая печаль говорит, большая безмолвна", - вспоминаю я и с ненавистью смотрю на них. - Почему стоите без дела?
– набрасывается на нас Джамалов, заместитель Гулиева.
– Дом упадет, вещи пропадут! Ради твоего барахла я своими ребятами рисковать не стану, держи карман шире. - Пашел вон!
– шипящим шепотом говорит Мурат, да так, что Джамалов отшатывается. - Нэ видишь - смэрть? У Мурата на глазах слезы, дедушка Измаил - его родной дядя. Он поднимает бабушку Аминат, берет на руки плачущего Баттала. - Будете жить у меня. Поехали, Максим. Только сейчас я замечаю, что идет снег. В стремлении отстаивать свою правоту человек может зайти далеко - особенно если он фанатик или глупец. Я не отношу себя ни к тем, ни к другим, но и мое самолюбие страдало, когда подавляющим большинством голосов Кушкол обвинил меня в несостоятельности. Бывает, что человеку легче перенести удар по физиономии, чем презрение, потому что на удар можно ответить ударом, а чем смыть презрительный взгляд? Теперь все знают, что я прав, но ни гордости, ни удовлетворения я от этого не испытываю, как, наверное, не испытывала этих чувств Кассандра, когда горела Троя. Никакой я не ясновидец, я просто знаю и вижу больше, чем другие, и это объясняется не особыми качествами моего мозга или органов чувств, а познаниями, вбитыми в мою голову. Не скрою: я испытал бы гордость и удовлетворение, не будь они оплачены столь высокой ценой. Если бы воздушная волна третьей лавина погубила один только лес и обессилела, я бы кое-что себе позволил. Может, дружески похлопал бы дедушку Хаджи по плечу, а Мурату посоветовал бы обратиться к столь им уважаемой Анне Федоровне за парочкой уроков. Мы сидим в кабинете Мурата - сам хозяин, начальник артиллерийской команды Сорокин, председатель поселкового Совета Махтиев, директора всех гостиниц и турбаз, сержант Абдул, Измаилов, Хуссейн и я. Мы - члены штаба, наделенного чрезвычайными полномочиями, об этом только что сообщил Мурат. Райком назначил и "представителя ставки", но он не может к нам прорваться: между Караколом и Кушколом сошли четыре лавины, шоссе завалено, поврежден мост. Телефонная связь с райцентром прервана, обращаться и получать ЦУ будем по радио. Пока Мурат сообщает эти подробности, я смотрю в окно. Бюро погоды, с утра обещавшее ясную солнечную погоду без осадков, час назад пролепетало какую-то чушь по поводу неожиданного столкновения циклона с антициклоном, пытаясь наукообразно оправдать свою бездарность. Снегопад достаточно мощный, Лева радирует, что с каждым часом наши лавины жиреют на два с половиной сантиметра. Директора жалуются на недостаток электроэнергии ("Можете себе представить, пылесосы плохо работают!"), на отсутствие свежих газет и кинофильмов, на разъяренных туристов и друг на друга, и я вспоминаю мамин рассказ о соседке по квартире, которая в войну ужасно боялась, что от бомбежки может пострадать ее фарфоровый сервиз. Мне так хочется встать и гаркнуть: "Прекратите болтовню!", что я до боли сжимаю челюсти и по тургеневскому методу десять раз провожу языком во рту. Представляю, какой они поднимут крик, когда услышат о моем "непременнейшем условии"! Кушкол превратился в ловушку, а Гулиев кудахчет, что путевки у каждого седьмого туриста просрочены... бухгалтер стонет... финансовый план... все директора хором подвывают - концерт! Им в голову не приходит, что они трясутся над фарфоровым сервизом, что на Кушкол могут обрушиться такие лавины, каких он отродясь не видывал! Мурат сидит с отсутствующим видом, мне кажется, что он ничего не слышит и думает не столько о том, что может произойти, сколько о том, что уже произошло. Пора включаться, время дорого. Я прошу слова, подхожу к висящей на стене крупномасштабной карте Кушкола и докладываю свои соображения. Я просто и недвусмысленно говорю, что положение угрожающее и дискутировать по поводу финансовых планов - значит отбивать хлеб у ослов (бурные протесты директоров, Мурат молчит). Вместо того чтобы хныкать и сотрясать воздух смехотворными жалобами, следует подумать, пока есть время, о действительно важных вещах: о сухом пайке для туристов, о дровах для костров, на которых можно разогреть пищу в случае прекращения подачи электроэнергии и, самое главное, о том, как будем бороться с лавинами активно или пассивно. И я предлагаю на рассмотрение штаба два варианта. Вариант первый: начать профилактический обстрел лавин. Преимущества варианта: лавины не успеют получить дополнительных боеприпасов от нового снегопада. Недостаток: от сотрясения склонов может произойти одновременно массовый сход лавин. Вариант второй: пассивно ждать. Преимущества: значительно больше шансов на то, что сойдут не все, а лишь отдельные лавины, и не одновременно, а поочередно. Недостаток: если это произойдет не сегодня, а, скажем, завтра или послезавтра, лавины обретут несравненно большую мощность. Мурат. Какой из вариантов, по-твоему, лучше? Я. Оба хуже, но третьего не вижу. Мурат. Обстрел - большой риск, это и ребенку ясно. А почему не попытаться подрезать лавины лыжами? Ты же это делал. Я. Не такие лавины и не в такой обстановке. Смертельный номер, Мурат. Мурат. Боишься? Я. Немножко. Но если со мной пойдешь ты... Хуссейн. Я бы не пашел, галаву жалка. Шутка. Мурат. А тебя пока что не спрашивают! Допустим, мы остановимся на втором варианте - будем ждать. Твой прогноз: какой мощности могут быть лавины? Я. Очень трудный вопрос... Мурат. Легкие мы без тебя решим. Я. Все зависит от интенсивности и длительности снегопада, от ряда других факторов. Возьмем худший случай: снегопад продлится двое суток и произойдет резкий перепад температур. Тогда четвертая, седьмая и одиннадцатая, по нашим расчетам, достигнут объема от полумиллиона до миллиона кубов каждая, а остальные лавины - от пятидесяти до двухсот тысяч. Мурат. Не преувеличиваешь? Я. Преуменьшаю. Мурат. Поверим. Куда дойдут лавины-миллионеры? Я. В опасной зоне могут оказаться турбазы "Альпинист", "Кавказ" и "Кексу", а участок шоссе до гостиницы "Бектау" будет перекрыт почти на всем протяжении. Мурат. Не пугаешь? Я пожимаю плечами. Мурат. Хорошо, допустим, что на этот раз не пугаешь... А если мы возьмем и решим, что существует еще и третий вариант, то есть что лавины не сойдут вовсе? Тогда что? Я. Этот вариант для меня самый легкий: я немедленно извещаю руководство об отставке и беру отпуск. Мурат. Ай-яй-яй, какой обидчивый! Не ерепенься, а скажи: ты - за какой вариант? Научное обоснование, меры - все! Мурат умеет хватать за жабры, к ответу на этот вопрос я еще не готов и впервые в жизни жалею, что не курю: курильщик, доставая сигареты и щелкая зажигалкой, выигрывает время для обдумывания и, главное, делает это непринужденно. Меня выручает звонок. Мурат. Ну, чего тебе?.. Я же сказал - в спальне, пусть пока что живут в спальне. Что?.. А на диване тебе будет плохо?.. Тогда поставь себе раскладушку на кухне!
– Трубка с треском опускается на рычаги.
– Ну, твой вариант? Сорокин. Стрелять надо - и все дела. Мурат. Подождите, Леонид Иванович, пусть скажет лавинщик. Я. Леонид Иваныч, вы ручаетесь за снаряды? Сорокин. В каком таком смысле? Я. В январе, когда вы обстреливали седьмую, один снаряд не разорвался и лавина вынесла его на шоссе. К счастью, как вы помните, снаряд мы обнаружили, и Осман его обезвредил. Сорокин. Я и за свою жену не поручусь, а ты говоришь снаряды... Без шуток - в порядке снаряды, тот случай за много лет был единственный. Я. Тогда рискнем! Но - при одном непременнейшем условии.
– Я беру указку и оборачиваюсь к карте.
– Обратите внимание на расположение турбаз. Профессор Оболенский предупреждал, что раз в столетие возможно совпадение факторов, способствующих формированию исключительных по своей разрушительной силе лавин. Привожу по памяти его слова: "В подобной гипотетической ситуации турбазы "Кавказ", "Альпинист" и "Кексу" могут оказаться в сфере действия воздушных волн". На мой взгляд, именно такая ситуация создалась сейчас. От себя добавлю, что в опасной зоне могут оказаться индивидуальные гаражи для машин, продовольственный магазин и, - я посмотрел на Мурата, - участок леса перед домом ? 3. Непрестижная квартира Мурата, на кухне которой Юлии рекомендовано поставить себе раскладушку, находится как раз в этом доме. Я человек не злой, но мысль о том, что какое-то время Юлия будет с проклятьями ложиться на раскладушку, доставляет мне удовольствие. Марат. Ты без фантазий! Могут оказаться или окажутся? Я. Три дня назад в этом кабинете ты мне задал примерно такой же вопрос. Я ответил, что не господь бог. С тех пор ты должен был сделать для себя кое-какие выводы? Напомнить? Может быть, это и жестоко - намекать ему на похоронку, но мне надоела роль мальчика для битья. Мурат. Раз уверен - выкладывай свое "непременнейшее условие". Я. Буду краток. Прежде чем начать обстрел - а если это делать, то как можно скорее, - предлагаю немедленно, сию минуту выселить из турбаз всех туристов, перебазировать продовольственный... Махтиев. Куда, куда выселить? Ты понимаешь, что говоришь? Гулиев, Измаилов. Безответственность!.. Паникерство! Мурат. Прекратить!.. Итак, выселить примерно шестьсот человек... А куда? Я. Это меня не касается, с меня и лавин хватит. Но если хочешь знать мое мнение... Гулиев. Мурат Хаджиевич, зачем слушать этого... Мурат. Говори, Уваров. Я. В "Актау" и "Бектау" имеется около сотни "люксов" и "полулюксов", в каждом можно поставить по пять-шесть раскладушек. В тесноте, да не в обиде. Меня осыпают бранью - ожидаемой и вполне понятной. "Люксы" и "полулюксы" лишь бы какой случайный хмырь не получит, директора, да и сам Мурат, поселяют там очень нужных или важных людей, с именами, связями и возможностями. Попробуй, объяви экс-чемпиону мира по шахматам, управляющему торгом или народному артисту, что отныне его кровать, как авианосец эсминцами, будет окружена раскладушками. Кошмарный сон директора! Мурат не реагирует на вопли и призывы, он сидит, склонив голову набок, и как-то странно на меня смотрит. На его губах застыла усмешка, я нисколько не удивлюсь, если под взрыв оваций он пошлет меня ко всем чертям. Что ж, власти у меня нет, мое дело предупредить. Мурат. Вот вы галдите, а кое-что из того, что посоветовал Уваров, заслуживает внимания. Как думаете, может, и в самом деле стоит забрать машины из индивидуальных гаражей? За исключением Махтиева и Абдула, у которых нет машин, и Хуссейна, который по моему настоятельному совету перекатил "жигуленка" в Таукол к отцу, все охотно соглашаются с тем, что эта часть болтовни Уварова заслуживает внимания. Мурат. Тогда не будем терять время, объявляю перерыв на двадцать минут. Идите, выкатывайте свои машины в безопасное место. Несколько человек поднимаются и направляются к выходу; Мурат, сощурив глаза, с усмешкой следит за ними. Я про себя награждаю его овацией - ход он придумал гениальный. Мурат. Перерыв отменяется! Всем, кто хотел забрать машины, советую поразмыслить над своим соответствием занимаемой должности. Если директору личная машина дороже жизни туристов и персонала, он не директор, а... Здесь Мурат употребил слово из лексикона Жулика. Махтиев. Ты мягкий человек, Мурат, еще сильнее можно сказать! Мурат. Ничего, они и так поймут. Предложение товарища Уварова принимаю. Даю вам три часа времени. Собственные машины разрешаю перекатить после того, как последний турист будет переселен, а продовольственный магазин перебазирован. Я. Ты забыл о доме ? 3. Мурат. Ничего я не забыл. "Актау" и "Бектау" примут по триста человек. Немедленно готовить раскладушки, автобусы. Приступать к выполнению! Гулиев. Но, Марат Хаджиевич... Мурат. Вы-пал-нять! Я подхожу к Мурату, терпеливо дожидаюсь, пока из его глаз перестают сыпаться искры. - Мне нужно кормить ребят, помоги продуктами. - Получишь на складе, - Мурат быстро пишет записку, потом оплатишь. Где тебя искать? - Поеду с Леонидом Иванычем. По готовности обменяемся зелеными ракетами. Связной при мне - Вася Лукин. - Уборщица на полставки?
– Мурат подмигивает.
– Ревизора на тебя нет, Максим. - Кто без греха, пусть кинет в меня камень, - осторожно шучу я. За Васю мне и в самом деле могут намылить холку. Дома я застаю всех своих бездельников, очистивших холодильник так здорово, что его можно отключать. Мою долю, однако, они сожрать не успели, и я, неторопливо кушая гречневую кашу со шкварками, даю указания. Вася пойдет со мной, Гвоздь и Рома - за продуктами, Надя будет отдыхать все-таки в отпуске, а Олег и Осман караулить вездеход, чтоб не сперли туристы. - Запомните, лодыри, - по-отечески внушаю я, - здоровый аппетит - это не самое главное качество лавинщика. Отныне я вашу работу буду оценивать не по количеству слопанной пищи, а по оперативности, инициативе и верности принятым обязательствам. Текст все помнят? - "Находясь в ясном уме и твердой памяти, - бормочет Гвоздь, - обязуюсь..." - Достаточно. Учтите, кроме Анны Федоровны и меня, вы никому не подчиняетесь, не мальчики на побегушках. В скандалы с переселением не суйтесь, следите за ситуацией и действуйте без папиных советов. Надя, когда Гвоздь начнет домогаться твоей руки, положи ему на головку пузырь со льдом или отхлещи веником. Спать по утвержденному Олегом графику. У меня все. - Спасибо за доверие, чиф, - гудит Олег.
– Зонтик с собой берешь? Мы смеемся. Как-то на лекции для туристов я сострил, что от лавины можно отгородиться раскрытым зонтиком, и один недоразвитый чайник воспринял это со всей серьезностью - не расставался с зонтиком ни на минуту. Мне не очень хочется смеяться, на душе у меня скребут кошки, но я люблю, когда ребята живут и работают с настроением. В лавинную опасность у нас не принято говорить о потерях, о них мы будем говорить потом, когда позволим себе расслабиться. - Удачи!
– напутствует мама.
– Максим, ты помнишь... - Да, мама, только учти, я не при телефоне. - Тогда запусти ракету. - Красную, зелеными мы будем обмениваться с Муратом. - Хорошо, красную. И береги Васю. - Анна Федоровна...
– бурчит Вася, который по оживившимся лицам ребят догадывается, что мамино пожелание еще сработает. Он прав, едва мы успеваем перешагнуть порог, как эти негодяи раскрывают пасти и дружно орут: "Береги Васю!" Они продолжают скандировать, пока мы не скрываемся в вездеходе, в котором нас ждет Леонид Иваныч со своей командой. Снег валит валом. По приказу Мурата бульдозеристы расчищают нам шоссе. Мы едем в сторону Бектау, за "Чертов мост", где на бетонированной площадке установлена крупнокалиберная зенитка, пристрелянная к лавинам от седьмой до пятнадцатой. "Старая артиллерийская лошадь услышала зов трубы!" - смеется Леонид Иваныч. Он откровенно доволен, по окончании войны стрелять ему доводится не часто, а это дело он любит - в войну артиллеристом был лихим, четыре боевых ордена за красивые глаза тогда не давали. На Ладоге ему осколком оторвало по локоть левую руку, но и одной Леонид Иваныч орудует так, как иные двумя не сумеют. И маме, и мне он особенно дорог потому, что знал моего отца, командира отдельного лыжного батальона, и не только знал, но и поддерживал огнем во время прорыва блокады Ленинграда. "Ну и судьба!
– изумился Леонид Иваныч, когда мы встретились в Кушколе.
– Майор Сорокин - личный артиллерист отца и сына Уваровых!" Пока его ребята готовят зенитку к стрельбе, мы, сидя в кабине, уточняем на карте сектор обстрела. Все координаты определены заранее, бить по лавиносборам мы можем вслепую, нужно лишь определить, с чего начать. Мы решаем прощупать сначала четырнадцатую, относительно небольшую и расположенную в семистах метрах от одиннадцатой. Если четырнадцатая сойдет, не потревожив соседок, попробуем тринадцатую, а если... Это самое "если" стоит у меня поперек горла: кто может гарантировать, что первый же снаряд не сведет склоны Актау с ума? А разве то, что мы собираемся делать, - не сумасшествие? Нас извиняет лишь то, что сунуть голову под крыло и ждать, пока ее оторвет, - сумасшествие в квадрате. Больше всего я боюсь одиннадцатой, в позапрошлом году ее лавиносбор был куда более тощим, чем сейчас, а воздушная волна дошла до опушки. Время у нас есть, и я подробно рассказываю Леониду Иванычу, каких пакостей можно ждать от одиннадцатой. Я вспоминаю, как еще в университете на практическом занятии по военной подготовке полковник задал одному студенту из нашей группы вопрос: "Какова первая обязанность командира при выборе боевой позиции?" - и был совершенно шокирован ответом: "Наметить пути отхода, товарищ полковник!" - А он был не дурак, твой студент, - улыбается Леонид Иваныч.
– Давай и в самом деле наметим. Включив фонарики, мы идем осматривать наши тылы. Между шоссе и опушкой леса, которым поросли южные склоны Бектау, метров триста, и зенитка находится примерно посредине. Снега на южных склонах мало, но они крутые - на верхотуру и за час не заберешься, а сосновый лес - далеко не всегда лучшая защита от воздушной волны: если она достаточно сильна, от леса лучше держаться подальше. И от открытого места - тоже, так что выбор, как видите, у нас широкий. То, что на нашей памяти и по утверждениям старожилов одиннадцатая этот лес не уничтожала, еще ничего не доказывает: Юрий Станиславович учил слепо статистике не доверять, "так как в ней не отражено поведение лавин в древние и даже средние века". Что ж, будем надеяться, что одиннадцатая не сорвется, а если же это случится, то нам остается уповать на удачу. Все-таки лучше всего - это попытаться добежать до опушки. На будущее, мечтаю я, хорошо бы соорудить здесь что-нибудь вроде бетонного дота, с автономным обеспечением на сутки-другие... Я отправляю Васю к бульдозеристам, которые ползают взад-вперед по шоссе, - пусть кончают работу и уходят в Кушкол. Леонид Иваныч начинает колдовать над зениткой, я слышу, как он переговаривается с наводчиком: "угол 3-89... прицел 24-18..." Для меня это филькина грамота, но Леонид Иваныч ас, он стрелял по "тиграм" тогда, когда времени для расчетов у него было куда меньше, чем сейчас. Его ребята выносят из вездехода и подтаскивают к зениткам пяток снарядов с ярко-желтыми гильзами, вряд ли нам столько пригодится, склоны слишком напряжены. У нас есть все: артиллеристы и орудие, снаряды и координаты, теперь нам нужно лишь одно немножко удачи. На прощанье мама всегда желает мне удачи, но - коротко, без обильных словоизлияний, которыми ничего не стоит удачу спугнуть. Из-за поворота доносится гул моторов, Вася размахивает руками - что такое? Я бегу к шоссе. Один за другим через "Чертов мост" переползают четыре автобуса, битком набитые туристами. В кабине первого автобуса рядом с водителем сидит Бычков, директор "Бектау", которому надлежит принять и разместить эту ораву. Я приветливо машу ему рукой и желаю спокойной ночи. Он открывает и закрывает рот, я не слышу, о чем он говорит, но догадываюсь, что не о любви и дружбе. Чтобы я на сей счет не заблуждался, Бычков опускает стекло, высовывает голову и от души высказывается. Я прошу его передать сердечный привет семье и приказать водителям не возвращаться в Куш-кол, так как скоро будем стрелять. Бычков выражает пожелание, чтобы первым же снарядом меня разорвало на части, и мы дружески расстаемся. Подобные пожелания достаются мне и от туристов - узнали, собаки, кому обязаны раскладушками. Интересно, как Мурату удалось так быстро сработать? Автобусы, рыча, идут на подъем, за которым гостиница "Бектау", и мы с Васей возвращаемся назад. Вася румян и весел, для него все происходящее - забавная игра, а то, что ставки в ней достаточно высоки, его ничуть не волнует. Я уже второй сезон присматриваюсь к нему, из Васи можно сделать отличнейшего лавинщика, если научить его с уважением относиться к собственной жизни. Скажем, мы потеряем бдительность - и завтра Гвоздь женится, кем тогда его заменить? Хотя нет, этого негодяя я слишком люблю, мне его никто не заменит. Я запускаю зеленую ракету. Когда Мурат сочтет возможным, он ответит мне такой же. В течение десятка секунд, пока в заснеженном небе рассыпаются огни, мы смутно различаем вдали исполненные враждебности склоны Актау. Они чудовищно разбухли, от их вида по спине бегут мурашки. Мне кажется, что я никогда, ни разу в жизни не видел на склонах столько снега. Нет, видел, конечно, на Памире, Тянь-Шане, но те лавины мы отнюдь не собирались беспокоить, совсем наоборот, мы подобострастно обходили их на цыпочках и, как поет мамин любимый Вертинский, молили "доброго бога, чтоб продлил наши бренные дни". Высоцкого, между прочим, мама любит не меньше, ей просто обидно за Вертинского, что в последнее время он как-то стушевался в огромной Володиной тени. Сорвет или не сорвет одиннадцатую? О седьмой и четвертой я стараюсь не думать, они все-таки значительно дальше, а одиннадцатая - напротив. С одной стороны, я хочу, чтобы она сорвалась и больше не висела, как дамоклов меч, над шоссе, а с другой - довольно нагло рассчитываю остаться при этом в целости и сохранности. Однако нужно подстраховаться. Я предлагаю Леониду Иванычу отправить артиллеристов в лес, и как можно выше - туда, где метров через двести лес переходит в кустарник, за которым - альпийские луга; стрелять же будет он сам, а я - подавать снаряды. Оказывается, не положено. Как человек гражданский, склонный к надувательствам в борьбе со всякими комиссиями, я настойчиво искушаю: "А кто узнает? Ну, кто?" Леонид Иваныч вяло возражает, что узнать могут - в том случае, если нас обоих завалит, а остальные спасутся. Я высказываю догадку, что остаться в живых и получить за это выговор, даже с занесением в личное дело, - не худшая участь для человека, и Леонид Иваныч сдается: приказывает наводчику, заряжающему и подносчику снарядов уходить в лес до кустарника. Вася от эвакуации наотрез отказывается, в его ушах еще звенит "Береги Васю", а он не за то получает полставки, чтобы прятаться, "когда самое интересное". Для меня самым интересным было бы сидеть дома и кормить Жулика, но Васе этого не понять. Придется его огорчить. Я предлагаю, а когда он делает вид, что не слышит, сухим и противным голосом приказываю немедленно исчезнуть, прихватив с собой несколько лавинных зондов и лопат, - не исключено, что именно ему и троим зенитчикам придется нас откапывать. В последнее я не очень верю, но такого человека, как Вася, следует воодушевить, дать ему перспективу. Окрыленный надеждой, Вася уходит - и тут же со стороны Кушкола взлетает зеленая ракета. Нет, придется честно сказать Мурату, что он гений: за три часа переселить шестьсот человек, и не лишь бы каких, а строптивейших на свете туристов! Я отгоняю подальше вездеход, возвращаюсь и даю Леониду Иванычу последние инструкции: поднять и задраить капюшон, обмотать лицо шарфом, хорошенько застегнуться и в случае чего не вопить благим матом - снежная пыль почему-то предпочитает проникать в организм через раскрытый рот; сразу же после выстрела бежать без оглядки к опушке, а попав в снеговоздушное облако, не падать ниц и притворяться мертвым, а, наоборот, драться до последнего патрона. Все, можно стрелять. - Огонь!
– весело командует самому себе Леонид Иваныч. Хлопок выстрела - и мы бежим. Леониду Иванычу в его возрасте физкультура дается нелегко, я поддерживаю его, силой тащу за собой. Когда до опушки остается метров двадцать, я вижу Васю, который весьма неумело прячется за тонкой сосной, и тут же слышу характерный рокот приближающегося реактивного самолета - это спешит на свидание одиннадцатая, "я милую узнаю по походочке". Рев, свист, неведомая сила сбивает меня с ног, я лечу на снег, прижимая шарф к лицу, раскрытым ртом (нос у меня уже забит, вот тебе и инструкции!) втягиваю густой, насыщенный пылью воздух и чувствую, что меня заваливает. В голове возникает невообразимый сумбур, в глазах мельтешат разноцветные шарики, но сознание меня не покидает, и я отчаянно рвусь на поверхность, каждым мускулом тела: с силой отжимаюсь от давящего снега локтями, пытаюсь делать плавательные движения, подпрыгивать - и при этом не дышать, потому что понимаю, что могу быстро задохнуться. Но мой час еще не пробил: в тот самый момент, когда от звона в ушах голова начала раскалываться, я вдруг чувствую, что путы слабеют, нахожу в себе силы выплюнуть изо рта снег и втянуть чудовищную порцию почти что нормального воздуха. Еще несколько вдохов, звон слабеет - и я ощущаю себя сидящим по пояс в снегу (все-таки заметный прогресс, не по шею, как в прошлый раз, а лишь по пояс) и вижу, как Вася, ухватившись за торчащую из сугроба руку, выдергивает Леонида Иваныча. Дышать становится все легче, догнавшее нас снеговоздушное облако рассасывается. К тому времени, как прибежала его команда, Леонид Иваныч успевает откашляться, отплеваться и проклясть все лавины на земном шаре вне зависимости от государственной принадлежности. Мы убеждаемся, что кости целы, отряхиваемся (несмотря на предосторожности, снежная пыль проникла до самых потрохов) и включаем фонарики. На Васином лице - широченная, до ушей улыбка: принял боевое крещение! И тут я вспоминаю - нашел место и время!
– что за инструкции по технике безопасности Вася не расписался и, случись с ним что, сидеть мне за решеткой. Я грожу ему кулаком, он не понимает и пялит на меня свои доверчивые глаза. Мы плетемся к орудию, его наполовину замело. Откапываем, пересчитываем снаряды - все на месте. Я приветствую маму красной ракетой, и в распахнувшейся тьме мы видим на месте шоссе гигантскую снежную стену. Язык лавины не дошел до нас, потерял силы в каких-то двухстах метрах.

ПЯТЬ НЕДОСКАЗАННЫХ СЛОВ

– Мак, ты не спишь? Поразительно гнусный вопрос. Я с трудом разлепляю веки, шарю под кроватью и швыряю в Гвоздя ботинок. - Я так и знал, что не спишь, - увертываясь, констатирует Гвоздь.
– Второй ботинок подать? Я со стоном потягиваюсь, все тело ноет, будто меня протащило не по снегу, а по усыпанному галькой пляжу. Ночью, когда мы возвратились, мама заставила меня подвергнуться осмотру, и Надя, отыскав на моем организме дюжину кровоподтеков и ссадин, намазала их какой-то дрянью. - Анна Федоровна на работе, овощной сок на столе, размазня в духовке, Надя ушла к Мурату, поскольку ты ей надоел, трещит Гвоздь.
– Ночью вовсю мело, "Бектау" отрезана, на почту очередь, как на канатку, в "Актау" туристы озверели и лают из окон. Мне смешно, вспоминаю одну байку Олега. Матросы играли в шахматы, проигравший обязан был высунуться в иллюминатор и двадцать раз пролаять: не как-нибудь протявкать, а именно пролаять, с рычанием и воем. Когда пришла очередь Олега, он с ужасом увидел, что на него, перегнувшись через фальшборт, по-отечески ласково смотрит командир корабля. Олег мужественно долаял до конца и двадцать суток сидел без берега. Я снимаю с клетки покрывало и выпускаю Жулика на свободу. Для начала он осыпает меня бранью, потом кусает за палец и восторженно орет: "Нельзя кусаться! Нельзя, тебе говор-рят!" Этому фокусу я обучал его целую осень. - Жулье, скажи ему про носки, - злодействует Гвоздь, - а то он опять забудет сменить. - Заткнись, небр-ритая хар-ря!
– каркает Жулик. Ведьма, хвост вырву! Максим, тебе пор-ра жениться! Видя, что я одеваюсь, Жулик торопится выболтать весь свой репертуар, знает, что скоро останется один. Летом ему веселее, окно открыто и можно побеседовать с мальчишками, пополнить к новому учебному году их словарный запас (директор школы не раз грозился привлечь Жулика к суду). Я подсыпаю в кормушку овса и проса, доливаю в плошку воды, подсовываю любимое Жуликом лакомство - салатный лист и выхожу на связь с Левой. Олег меня опередил, все наши новости Леве известны. Он успел прокатиться по гребню до десятой, изучил в бинокль склоны и крайне удивлен тем, что четыре крайние лавины сошли полностью, а в одиннадцатой опустели лишь часть лавиносбора и два из пяти лотков. Впрочем, ночью буран кое-чего туда добавил, подбросил боеприпасов, и лавиносборы четвертой и седьмой переполнены настолько, что пятиметровых снегомерных реек не видно. Ему не скучно, у него все есть, он просит передать ребятам привет и персональный Гвоздю, которого ждет приятный сюрприз: пленку из кассеты, оставленную им на кровати, Ведьма превратила в груду обрывков. Пока Гвоздь под сочувственную ругань Жулика клянется и божится стереть Ведьму с лица земли, я продумываю информацию и прихожу к выводу, что мне давно и незаслуженно везет. Ясно, почему мы так дешево отделались: просто одиннадцатая выстрелила из одного ствола, хотя вполне могла из двух. Все-таки непостижимо: один снаряд сорвал четыре с половиной лавины! Какой-нибудь ловкий аспирант на этом снаряде может состряпать целую диссертацию. За завтраком Гвоздь продолжает снабжать меня информацией. Надя ушла к Мурату не навсегда, а осмотреть Хаджи, на расчистке шоссе работают три бульдозера, абреки Хуссейна изловили двух фанов, удиравших на лыжах в Каракол, и тому подобное. Тут вваливаются мои тунеядцы и дополняют картину. Олег подтверждает, что за ночь никаких ЧП не произошло, если не считать того, что Рома слопал банку сгущенки, а неведомо куда исчезнувший Гвоздь был обнаружен и изобличен при попытке влезть на балкон второго этажа гостиницы "Актау". Приведенный домой на аркане, Гвоздь нагло объяснил свое неслыханное поведение тем, что хотел помочь одному хорошему человеку, морально поддержать его в трудную минуту. Трудной же эта минута была потому, что при переселении хороший человек потерял очки, а он, Гвоздь, якобы их нашел (при обыске никаких очков обнаружено не было). После интенсивного растирания снегом Гвоздь саморазоблачился: хороший человек является туристкой по имени Галя, каковая согласилась выйти за него замуж по окончании Института кинематографии, куда надеется поступить нынешним летом с четвертого захода. - С третьего, - оскорбленно поправляет Гвоздь и уверенно добавляет: - Обязательно поступит, у нее (он делает плавные движения ладонями) все данные. Я ругаю Гвоздя последними словами, и он, глядя на меня слишком честными глазами отпетого плута, клянется отныне не подходить к туристкам на пушечный выстрел. Не выдержав моего взгляда, он берет в свидетели потолок и уточняет: "На время лавинной ситуации и если, конечно, они сами не подойдут". Превратив таким уточнением свою клятву в пустой звук, Гвоздь принимает позу святого, отрешившегося от мирских соблазнов. Простодушный Осман вступается за него: "Верить нада, зачем чэловэку к другим дэвушкам подходить, если был помолвка?" - и мы смеемся. Мы ни секунды не сомневаемся в том, что первая же юбка, оказавшаяся в поле зрения Гвоздя, оставит от этой помолвки смутное воспоминание. Мы приступаем к делу. Ранним утром, когда буран кончился, Олег и Рома прогулялись на лыжах и нащелкали два десятка фотографий. Они уже отпечатаны и лежат в столе. Вот фотография лавинного конуса одиннадцатой, у которого для наглядности поставлена лыжа. Высота вала метров пять, длина метров за сто. Какая нужна силища, чтобы скрутить жгутом железобетонные столбы электропередачи! А ведь одиннадцатая не израсходовала и половины боеприпасов. - В сорочке ты родился, чиф, - комментирует Олег, - даже с галстуком. Кто нас учил без страховки по канату не ходить? Я соглашаюсь, что стрелять было опрометчиво, и всматриваюсь в фотографию. То, что одиннадцатая нас пощадила, - это чудо, но и теперь, растревоженная, она очень опасна. Я бы даже сказал, более опасна, чем раньше, потому что может породить у туристов беспечность: они решат, что лавина сошла и прогуливаться вдоль шоссе не возбраняется. Нужно напомнить Бычкову, чтобы не выпускал туристов за пределы поляны Бектау. Лавина всегда сходит неожиданно, а повторная - вдвойне, потому что в расчет ее не принимаешь. Повторных лавин я не люблю больше всего. - Хотя бы скорее сорвались, - гудит Олег.
– Висят над головой, как петли, того и гляди удушат. - Ну и что ты предлагаешь?
– спрашивает Гвоздь. Обстрелять? Олег молчит, молчу я, все молчат. Такого случая в нашей практике еще не было. Я бы, во всяком случае, не взял бы на себя ответственность стрелять по четвертой и седьмой - и подумать страшно, что они могут натворить. А ждать - лучше? Пожалуй, чуточку лучше, даст бог - не разозлятся и сойдут по очереди... Я продолжаю изучать фотографии остальных лавин, от десятой до четвертой, и все более убеждаюсь, что они затеяли с нами чрезвычайно скверную игру. Я вспоминаю "Дубровского", ту сцену, когда человека вталкивали в каморку, где он оказывался один на один с разъяренным медведем и дрожал от страха в единственном безопасном углу. Мы тоже прижаты в угол, и перед нами тоже разъяренный медведь - только долго ли он останется привязанным, день, час или одну минуту, не знает никто. Звонит Мурат, он ждет меня через двадцать минут. Я отпускаю ребят - надо собраться с мыслями. Да, чрезвычайно скверная игра, в которой у меня на руках нет ни одного козыря: ни подрезать лавины, ни обстрелять их я не решусь. К такому повороту событий я не готов пассивную оборону держать не научился, привык нападать первым. В результате я уже проиграл - с домом ? 23, и если ни одна комиссия в этом меня не упрекнет, то самому себе я могу признаться, что был нерешителен и благодушен. "Главный судья лавинщика - покойники на шее", - говорил Юрий Станиславович... Щемящая горечь, которой я не имею права сейчас отдаваться, перерастает в острое недовольство собой за то, что у меня не хватило характера уберечь дедушку Измаила, за лихой кавалерийский наскок на одиннадцатую и, наконец, за то, что на заседании штаба я не сказал всей правды. Если первое непоправимо, а второе волею случая сошло с рук, то за третье мне нет оправдания. Третьего Юрий Станиславович мне бы не простил. Боишься непонимания, скандала, взрыва страстей? Тогда зачем ты пошел в лавинщики, когда есть на свете такая спокойная должность ночной сторож? Три года назад в последний свой приезд Юрий Станиславович почувствовал себя плохо. В тот январский день солнце заливало склоны, но он не пошел кататься и лежал на кровати, забавляясь Жуликом и поругивая свой радикулит. Лишь много спустя я узнал, что он скрывал от всех смертельный недуг: он был сильным, веселым, ироничным человеком и не терпел жалости, сочувственных взглядов; радикулит он выдумал - его терзал рак. Я был взбудоражен - утром в лавине погибли два туриста. только несколько часов назад мы их откопали, и слово за слово разговор пошел о профессии лавинщика, о его работе, жизни и смерти. Юрий Станиславович вспоминал разные эпизоды, анализировал ошибки лавинщиков, приводившие к трагическому исходу, и я, еще не остыв от пережитого, про себя возмущался спокойствием, с которым он говорил о смерти. Теперь-то я знаю, что он имел право так рассуждать, но тогда его философские размышления казались чуть ли не кощунственными: ведь только что ушли из жизни два человека! Ему были чужды и скорбный пессимизм Экклезиаста и восточное равнодушие к смерти, зато он очень одобрял самоуспокоительную мудрость Монтеля и, помню, с большим уважением процитировал Горация: "Считай всякий день, что тебе выпал, последним, и будет мил тот час, на который ты не надеялся". - Нам с вами легко рассуждать, - сказал я, - а каково этим двоим? - Им еще легче, куда труднее их близким. - И тем, из-за кого они погибли, - добавил я. - В данном случае казнить себя не за что, - возразил Юрий Станиславович, - ни людской, ни божий суд, если он существует, тебя обвинять не станет. Другое дело, если покойники повиснут на тебе из-за твоего недомыслия или трусости. - Надеюсь... - Надейся, но не забывай, что иной раз ничей личный опыт не подскажет тебе, что надо делать - и немедленно! Это теоретики все знают, практики же должны учиться всю жизнь. А чтобы ты не думал, что старый ворон выжил из ума, дай-ка мне карту Кушкола. бумагу и карандаш. Теперь представь себе... И Юрий Станиславович быстро и четко смоделировал примерно такую же ситуацию, в какой сегодня оказался Кушкол: исключающая обстрел снежная буря переполненные лавиносборы, сцепление факторов, препятствующих немедленному сходу лавин, и перекрытое шоссе на Каракол. - Не завидую тебе, - поцокав языком, сказал он.
– Ну, что же ты будешь делать? Я почесал в затылке. - У Горация на этот счет ничего не сказано? - Ни у Горация, ни у Оболенского, ни даже у твоего любимого Монти. Это ужасно - ни одной шпаргалки, напряги, хоть ты к этому не привык, собственные мозги. Ты на экзамене, отвечай. - Можно подумать? - Даю пять минут. Я всматривался в карту, вчитывался в набросанные на бумаге цифры и формулы, напряг мозги и пришел к выводу, что три главные лавины перевалят за миллион кубов каждая. - Фантастика, - недоверчиво сказал я.
– Такое раз в сто лет бывает, и то если год високосный. - Значит, у тебя имеется один шанс из двух в подобной ситуации оказаться, - усмехнулся Юрий Станиславович.
– Так какая зона будет лавиноопасной? Учти, от твоего решения зависит жизнь многих людей. Я подумал и провел на карте волнистую линию. - Недобор, но об этом потом. Что же ты предпримешь? - Потребую эвакуировать туристов из лавиноопасной зоны, установить контрольно-пропускные пункты и посты наблюдения, проверю спасательный инвентарь... - ...и так далее, это ты по конспектам вызубрил. Вот почему я затеял этот разговор. Когда из-за своей ошибки погибает лавинщик - это очень печальное, но, по большому счету, его личное дело. Но права на ошибку, из-за которой погибнут другие, он не имеет. До сих пор твоя деятельность в Кушколе была относительно благополучной, и я опасаюсь, что к настоящим неожиданностям ты не совсем готов. Считается, что недобор ближе к истине, чем перебор, - так это сказано не для лавинщиков. Если не хочешь, чтобы покойники мешали тебе видеть розовые сны, становись мудрым перестраховщиком. Посмотри внимательно на карту и на линию, которую ты провел: она, быть может, обрекает на гибель проживающих здесь... он сделал на карте несколько пометок, - и здесь. Явный и непростительный недобор. Дело в том, что в дьявольской ситуации, которую мы смоделировали, лавины могут оказаться катастрофическими. И тогда воздушная волна - почти наверняка, Максим!
– обрушится на турбазы "Кавказ", "Альпинист" и "Кексу"... и даже на гостиницу "Актау". Вот эти пять последних слов я и побоялся сказать на заседании штаба. Такого нашествия туристов приемная начальника управления еще не видывала. Понять их легко, не для того люди с боем добывают путевки в Кушкол, чтобы изнывать в переполненной гостинице, выстаивать двухчасовые очереди в столовую и ругаться с обслуживающим персоналом, который не в силах справиться с таким наплывом. Правда, глядя со своей колокольни, я куда больше обеспокоен не тем, что туристы заперты в клетке, а тем, что они из нее вырываются, но когда страсти кипят, разъяснительную работу проводить бесполезно, да и не безопасно. Туристы ломятся в запертую дверь кабинета, окружили стол секретарши и потрясают документами, одни повышают голос до визга, другие умоляют, третьи плачут. Особенно донимает Юлию - она подменила захворавшую секретаршу Марию Ивановну качающий права краснорожий детина, который так разошелся, что вот-вот выпрыгнет из штанов. Терпеть не могу скандалистов, человек, надрывающийся от крика, да еще с бессмысленно выпученными глазами, вызывает у меня непреодолимое желание ухватить его за шиворот и макнуть в пожарную бочку с водой - чтобы зашипело. Наступив детине на ногу, я переключаю его нервную систему на другую фазу, пережидаю взрыв проклятий, вежливо извиняюсь и спрашиваю у Юлии, кто в кабинете. Она враждебно смотрит на меня, словно я виноват в том, что она спала на раскладушке, и цедит сквозь зубы, что заседает штаб. Я интересуюсь, довольна ли она гостями, вижу, что ее рука тянется к пресс-папье, и, удовлетворенный, пробираюсь в кабинет со двора, через неведомую туристам потайную дверь. Мы как будто и не расставались, вся вчерашняя компания в сборе, за исключением Хуссейна и Леонида Иваныча, который отсыпается. Лица у директоров помятые, да и у Мурата под глазами черные круги, но он гладко выбрит, подтянут и уверен в себе - форму он держать умеет. Он бросает, будто рубит, короткие указания, а Гулиев и Бычков записывают в блокноты: того-то переселить туда-то, этого к этому, тому создать условия, а такого-то, наоборот, их лишить, он и без них красивый. С моим приходом Мурат закругляется, внутренние секреты не для чужих ушей, и неожиданно, без всякого перехода, возвещает: - Начинаем обсуждение. Кто первый? - Что обсуждаем?
– Я вытаскиваю блокнот. - Сейчас узнаешь. Говори, Бычков. Уже по первым словам директора "Бектау" я догадываюсь, что попал на судилище. Бычков обрушивается на меня, как прокурор. Я обвиняюсь в том, что гостиница отрезана от Кушкола, осталась без связи и электроэнергии, без свежего хлеба и на голодном водном пайке, в том, что более тысячи туристов находятся в антисанитарных условиях. Гостинице нанесен огромный моральный и материальный ущерб, с каждым часом отношения с туристами обостряются, и он, Бычков, категорически требует привлечь виновника к суровой ответственности. Затем в сложенный для меня костер подбрасывают дровишки остальные директора - обвинения примерно такие же, и Мурат подводит итоги. Он клеймит меня за ситуацию с "Бектау", за паникерство, которое привело к необоснованному переселению сотен людей и нарушению ритма жизни, работы всего курортного комплекса. Мурат говорит и говорит, распаляясь от своего красноречия, а я никак не могу понять, зачем разыгрывается этот спектакль, пока не обнаруживаю, что Гулиев строчит протокол. Понятно, мой старый и верный друг решил на всякий случай этим документиком навесить на меня всех собак. Нет уж, ребята, здесь я пассивную оборону держать не намерен, я тоже пришел сюда не с оливковой ветвью, посмотрим, кто кого. Я. Прошу внести в протокол признание подсудимого: снежная буря тоже моих рук дело, я ее насвистел. Мурат. Шуточками не отделаешься, отвечай конкретно! Я. И все, что я скажу, попадет в протокол? Мурат. Это я тебе гарантирую. Я. И копию мне тоже гарантируешь? Мурат. Две, три, сколько захочешь. Сейчас я зол, решителен и беспощаден - никаких недомолвок и компромиссов! Я тоже не люблю, "когда мне лезут в душу, тем более когда в нее плюют". И когда топят, чтобы самим удержаться на поверхности, очень не люблю. Мурату нужна бумага - что ж, он ее получит. Я. Мне достаточно одной. Обвинение первое: "Бектау" отрезана. Да, это сделал я, и сделал намеренно - решившись на обстрел лавин. Согласен, что это было ошибкой - в том смысле, что два человека, Сорокин и я, подвергались большому личному риску. И только! Но если бы мы этого не сделали и лавины сошли самопроизвольно, то кто мог гарантировать, что туристы, гуляющие по шоссе в одиночку и группами, остались бы в живых? Кстати, одиннадцатая может сойти повторно, прошу вас, Бычков, это обстоятельство учесть. Дальше. "Бектау" осталась без связи и электроэнергии. А почему? Разве Оболенский не предупреждал, что телефонный кабель следует проложить под землей, а "Бектау" обеспечить автономной дизельной электростанцией? А мои докладные по этому поводу? Но у начальника управления на этот пустяк никогда не было денег. Так или не так, Мурат Хаджиевич? Прошу занести в протокол дословно: кто в этом виноват? Гулиев вопросительно смотрит на Мурата, тот угрюмо кивает. Я. Дальше. По моему требованию сотни людей были переселены из турбаз, что внесло хаос в жизнь Кушкола, более того - превратило ее в ад. Но если четвертая и седьмая сойдут... Мурат. Нам плевать на твое "если"! (Потрясает пачкой бумаг). Видишь? Эти жалобы подписаны лауреатами Государственных премий, учеными и людьми искусства, другими ответственными товарищами, ценными для науки людьми, которым мы по твоему настоянию сорвали заслуженный отдых. "Если" это не наука, а знахарство, алхимия! Кто, какой турист теперь поедет в Кушкол, где ему связывают крылья, лишают свежего воздуха? Я. Можно отвечать? Мурат. И немедленно! Я. Во-первых, меня эти жалобы не интересуют, вне зависимости от того, кто их подписал, лауреат или студент, ведь я занимаюсь лавинами, а не обслуживаю туристов. Во-вторых, мое "если", на которое тебе, Мурат, наплевать, это не знахарство, а прогноз, который, к превеликому сожалению, бывает точным. Я предупреждал о третьей лавине и настаивал на том, чтобы из дома ? 23 были выселены все жильцы до единого. По личному разрешению начальника управления в доме осталась одна семья, и как результат погиб Измаил Хаджиев. Так как же быть с моим "если", Мурат Хаджиевич? Молчишь? Мурат сник, сгорбился, но мне его совершенно не жаль, пусть и он на своей шкурепочувствует, что такое запрещенный прием. Я. В-третьих, я действительно перед всеми вами виноват: вчера на заседании штаба не сказал всей правды... Мурат. Пиши, Гулиев! Я. Я слушал, смотрел на вас и думал, что слишком много правды вам не переварить, правда - лекарство слишком сильное, его, бывает, нужно давать по частям, постепенно. И теперь я сожалею об этом. Мурат. Без загадок, конкретно! Я. Вы считаете, что ситуация сложилась скверная, отвратительная, - на самом деле она еще хуже. Вчера я привел вам слова Оболенского, что, если сойдут четвертая и седьмая, три турбазы окажутся в опасной зоне. Я сказал вам половину правды. Вторая же половина заключается в том, что в зону действия воздушной волны может попасть и гостиница "Актау". Поэтому я предлагаю прекратить пустую, никому не нужную болтовню и немедленно, не теряя ни минуты, начать эвакуацию туристов из "Актау".

КОРОТКАЯ ПЕРЕДЫШКА

Не знаю, кто придумал, что лучшая оборона - это нападение, но, безусловно, человек умный. Если бы я просто блеял и нес оправдательный лепет, из меня бы эта публика сделала отбивную. Но язык силы они понимают, от удара дубиной по голове у них пробуждаются от глубокого сна извилины, ведающие благоразумием. Первым приходит в себя Мурат. Я могу его не любить, а временами даже ненавидеть, но всегда отдаю ему должное: природа над ним не отдыхала. Уверен, начни Мурат раньше и имей соответствующие его дарованию условия, он стал бы великим спортсменом. Для того чтобы войти в мировую элиту, у него было все: абсолютное бесстрашие, редкостная координация движений, фанатичное упорство и умение держать удары. У иных от неудач опускаются руки, Мурат же становится злее и настойчивее. Однажды после сокрушительного поражения в слаломе он начисто выиграл скоростной спуск и прямо с пьедестала отправился в больницу: даже тренер не знал, что Хаджиев вышел на старт с трещиной в ключице. Годы сильно изменили его, но не вытравили спортивной закалки. Ориентируется он мгновенно: как когда-то на трассе, в доли секунды определяет, где притормозить, а где развить максимальную скорость, где принять обтекаемую стойку, а где выпрямиться, каким соперником можно пренебречь, а с каким пойти ва-банк. А если учесть, что он великолепно знает не только правила игры, но и дело, то понятно, почему ему прочат большое будущее. И Мурат круто меняет тактику. Протокол - минутная прихоть, он его больше не интересует: если уж очень будет нужно, козлы отпущения и без протокола найдутся. Другое дело - человеческие жизни, к этому следует отнестись со всей серьезностью, ибо у начальства имеется обыкновение сначала, идя по горячим следам, снимать с работы, а уже потом разбираться, кто и в какой степени виноват. Тем более что о возможной трагедии предупредил не кто-нибудь, а Оболенский ученый с мировым именем, "крестный отец" Кушкола, его имя здесь свято. Мурат еще не сказал ни слова, но его дружелюбный взгляд говорит мне, что мы в очередной раз союзники. - Когда и при каких обстоятельствах Оболенский сказал про "Актау"? Я подробно излагаю содержание нашей беседы. - Почему ты решил, что ситуация, которую Юрий Станиславович смоделировал, совпадает с нашей сегодняшней? Я привожу свои соображения, сопоставляю, сравниваю. - Какие разрушения произведет воздушная волна, если достигнет "Актау"? Я выражаю уверенность, что сложенное из бетонных блоков здание в любом случае устоит, но пострадает фасад: выбьет окна и балконные двери, может даже повредить, а то и сорвать крышу, ведь снеговоздушное облако бывает высотой в несколько сот метров. Деловитой доверчивости, с какой Мурат меня слушал, как не бывало. Актер! - Вот видите, товарищи, - иронический кивок в мою сторону, - Уваров снова хотел нас запугать, а вынужден был признаться, что опасность грозит только фасаду. Фасаду! Значит, нужно переселять только половину людей, а не всех, как того требовал Уваров. Паникер Максим, панике-ер! Превратив этим маневром свое поражение в победу, Мурат спрашивает, какие у кого имеются соображения. Директора подавленно молчат. Бычков, который еще десять минут назад изображал из себя невинную жертву и взывал к состраданию, притих и сочувственно смотрит на Гулиева: все познается в сравнении, кому сейчас по- настоящему плохо, так это директору "Актау". Настолько плохо, что он не в силах произнести ни слова и только отрешенно разводит руками. - Ты что-то хочешь сказать или зарядку делаешь? насмешливо спрашивает Мурат.
– Будем считать, что зарядку.
– Он встает, надевает шапку, пальто.
– Совещание окончено. - У меня не все, - говорю я. - Цицерон! Ну, побыстрее. - Одиннадцатая может сойти повторно, а на шоссе бульдозеристы, да еще электрики тянут к "Бектау" временную линию. Предлагаю работы прекратить. - Нельзя прекратить, - Мурат знаком останавливает Бычкова, который взвивается над столом и готов вступить со мной врукопашную, - "Бектау" необходима связь, энергия для отопления и кухни. - Тогда прикажи выставить наблюдательный пост и проинструктировать людей. - Я уже выставил.
– Бычков облегченно вздыхает. - И проинструктировал, - добавляет Мурат.
– Все? - Слишком много туристов разгуливает по Кушколу. Сойди лавины - и кое-кто из них окажется...
– я чуть было не сказал "Надиным пациентом", - пропавшим без вести. - Абдул, ты ответственный, - рубит Мурат.
– Мобилизуешь с Хуссейном спасателей, дружинников. Ну, все? - Копия протокола, - напоминаю я. - Бюрократ!
– рычит Мурат.
– Гулиев, отдашь Юлии, пусть перепечатает. Бычков, занимайся своим хозяйством, остальные со мной. Я тоже иду в гостиницу, хотя мне меньше всего на свете хочется окунаться в этот бурлящий котел. Великолепный вестибюль восьмиэтажного здания "Актау", неизменно украшающий, наряду с Мариам, рекламные проспекты Кушкола, превратился в заурядный зал ожидания. Повсюду рюкзаки и чемоданы, в креслах и на диванах спят бездомные, в столовую, ресторан и кафе тянутся длиннющие очереди, у перегородки, за которой с измученными лицами сидят администраторы, кипят страсти. Стараясь не привлекать к себе внимания, я быстро проскальзываю в медпункт - после визита к Хаджи Надя по просьбе фельдшера должна здесь консультировать. В небольшой приемной вдоль стены сидят страдальцы с вывихнутыми и поломанными конечностями; на людях они носят свой гипс как орден, но в медпункте человек с гипсом может гордиться разве что своей глупостью. Очередь на меня шипит, на моем пути вырастает частокол из палок и костылей, но я высокомерно роняю: "Муж доктора Загорской", - и, провожаемый подобострастными взглядами, прохожу к Наде. Давно не видел ее в белом халате и чепчике, они ей к лицу куда больше, чем джинсовый костюм, и Надя сдержанно улыбается, услышав, что она чиста и непорочна, как ангел. Она не очень избалована моими комплиментами, хотела бы услышать еще, и я добавляю: "Как ангел, в котором ловко скрывается ведьма". Это Надю тоже устраивает, но фельдшер, который поддерживает на весу чью-то распухшую клешню, почтительно покашливает, и я, напомнив про обед (его по моему указанию готовит Гвоздь), ухожу к маме. - Ты очень спешишь? Катюша! Дух захватывает - до того она сногсшибательна в туго обтягивающем красном эластике. На меня завистливо смотрит субъект с закованной в гипс ногой. - Я бы на вашем месте бросил все дела, - говорит он, даже если бы это были собственные похороны. Я благодарю закованного за совет, вывожу Катюшу в коридор и рассыпаюсь восторгами по поводу ее внешности. - Про внешность мне уши прожужжали, мог бы придумать что-нибудь пооригинальнее. - Но не могу же я хвалить твой ум, - оправдываюсь я.
– Ты мне все равно не поверишь. - Тебе я вообще не верю, ты бессовестный лгун! торжественно возвещает она.
– Надя тебе не жена! - Разве?
– Я морщу лоб.
– Память у меня стала ни к черту, нужно будет заглянуть в паспорт. А где твоя свора? - Бессовестный лгун, - повторяет Катюша.
– Что ж, тем хуже для тебя. - Почему же? - Потому что лгунам я никогда не позволяю гадать мне по руке. Так, мне явно дается возможность вновь вступить в игру, из которой я уже счел себя выбывшим. Интересно, что ей от меня надо? - А если я докажу, что не лгун, позволишь? - Сначала докажи. - Запросто. Я когда-нибудь тебе говорил, что мы с Надей женаты? Катюша озадачена. Я терпеливо жду. Она закусывает нижнюю губу (совсем как Юлия, до чего они однообразны в приемах!) и вопросительно на меня смотрит, давая понять, что готова снять свое обвинение. Что-то слишком быстро. Что ей все-таки от меня надо? Не для того же она меня разыскала, чтобы определить мое семейное положение. - Моя честь восстановлена?
– Я беру ее теплую ладошку и глубокомысленно рассматриваю.
– Поразительно! Никогда и ни у кого не видел такой отчетливой линии искренности. Твоя главная черта - это искренность. Катюша скромно улыбается, она и без меня знает, что очень правдива. - Любопытно, - бормочу я, - видишь эту продольную линию? Тебе суждена встреча с шатеном, рост высокий, профессия лавинщик... Кто бы это мог быть? Но погоди, продольную линию пересекает поперечная, шатену мешают какие-то барбосы... - Барбосы остались с носом, - хихикает Катюша.
– Ну и нахал же ты, Максим! Ладошка, однако, из рук нахала не изымается, бессильно лежит, но из нее, кажется, бьет током. Какие глаза, щечки, зубки! Так и просятся восточные сравнения - бездонные озера, персики, жемчуг. Исключительно интересно узнать, какие мысли бродят в этой прехорошенькой головке, какая ложь готова сорваться с этих улыбающихся губ. А меня поощряют, я читаю в ее глазах обещание и чувствую, что слабею: еще одна улыбка, еще один такой взгляд - и я сдамся на милость победителя. Черт бы побрал эту гостиницу, в которой негде уединиться! Не выпуская ладошку, я веду Катюшу к окну, задергиваю штору и целую длинные тонкие пальчики. В эту минуту я намертво забываю о ее вероломном поведении и о мудрой характеристике, которую дал ей Гвоздь. - Глупенький, - воркует Катюша, подставляя пальчики. Она торжествует, наконец-то укротила такого зверя.
– Здесь будешь гадать или найдешь более подходящее местечко? Знаешь что? Возьми у нашего инструктора Никитенко ключ от пункта проката и дай мне, я там спрячусь и буду тебя ждать, хорошо? Потрепав меня за ухо, она высвобождается и танцующей походкой идет к вестибюлю. Черт меня побери! Пункт проката - не самое идеальное место, но погадать Катюше по руке я готов, кажется, на лавиносборе четвертой лавины. Петю Никитенко, усталого и злого, я нахожу в вестибюле. Он возглавляет группу инструкторов, охраняющих входы и выходы из гостиницы, вторые сутки не спит и проклинает тот час, когда променял свой любимый Минск на этот "сумасшедший дом". Нужны лавинные зонды? На, бери ключ, потом вернешь. Я почесываю ключом подбородок и подмигиваю Катюше, которая шлет мне воздушный поцелуй из-за Петиной спины. Теперь нужно ключ передать, но Петя меня не отпускает, требует честно обрисовать ему лавинную ситуацию. Я обрисовываю, а взамен Петя доверительно сообщает, что по агентурным данным несколько групп отчаянных туристов замышляют побег, одну уже изловили при попытке взломать двери в пункт проката, где хранятся отобранные у туристов лыжи. "Заводилы - те самые твои барбосы с их красоткой стюардессой, она еще за манекенщицу себя выдавала, помнишь? Ребята не промах, так что нужно глядеть в оба". Ощутимо чувствуя, как хмель выветривается из головы, я вновь подмигиваю Катюше и возвращаю Пете ключ: "Пожалуй, мне своих лавинных зондов хватит". Катюша разочарованно показывает мне язык и убегает - видимо, докладывать барбосам о крахе остроумно задуманного плана. До новых встреч, ненаглядная! По гостиничной трансляции разносится: "Слушайте сообщение дирекции! Всех туристов, проживающих в четных номерах, просим срочно подняться к себе. Повторяю: всех туристов..." - Что бу-дет...
– стонет Петя.
– И на кой черт я сюда... - Прикрой меня, - тихо прошу я, но уже поздно. - Максим Васильевич, дорогой! Хотя я прячусь за Петю, горблюсь и корчу гримасу, мадама меня узнает. Со времени нашего чудесного спасения у шлагбаума я ее не видел и констатирую, что выглядит она на тройку (еще бы, женщины вообще трудно переносят разлуку с любимым мужем); что же касается Вадима Сергеича, то он спал с лица, небрит, брюки помяты - не выдающийся композитор, а лабух в поисках трешки на опохмелку. Видимо, роль нового патрона и утешителя мадамы сильно его утомляет. - Что происходит?
– набрасываются они.
– Вы в курсе дела? - Точно не знаю, - громким шепотом отвечаю я.
– Вроде бы из четных номеров будут переселять в отдельные комнаты. Не всех, конечно, а кто успеет. Мадама хватает Вадима Сергеича за руку и волочит к лифту, за ними устремляются другие, и я, пожелав Пете удачи, торопливо покидаю место диверсии. Непостижимо, но слух об отдельных комнатах достигает библиотеки раньше, чем я туда вхожу, - очередь к маме редеет, разваливается на части, и книголюбы, давясь в дверях, бегут к лифтам. "Оставьте книги!" - кричит им вослед мама, но куда там! Представляю, сколько анонимных прохвостов будет она проклинать после инвентаризации. Меня мама понимает с полуслова. Не задавая лишних вопросов, она вешает на дверь табличку "Закрыто на обед", звонит дежурной по третьему этажу, просит срочно позвать Введенского из 324-го и передает мне трубку. Я приветствую Алексея Игоревича и предлагаю ему спокойно, не суетясь собрать вещи и спуститься в библиотеку. Через несколько минут он приходит, без всяких реверансов и церемоний принимает наше предложение, и мы уходим домой. Густой чад на лестничной клетке вызывает у меня смутную догадку, что вместо обеда мы будет щелкать зубами. Но я ошибаюсь: за столом сидит вся свора, поедая какое-то варево и кроя Гвоздя на чем свет стоит. Олег вводит нас в обстановку: Гвоздь, одолжив у соседки двухведерный казан, вбухал в него две пачки риса, две банки свиной тушенки, посолил, лихо поперчил и сварганил блюдо под издевательским названием плов. Снизу лжеплов сгорел, сверху остался сырым, а серединой, помоляся господу нашему и махнув рукой на здоровье, можно попытаться набить брюхо. Гвоздь отряхивается от ругани, как выскочившая из реки собака от воды. - Зажрались, тунеядцы, - поясняет он Алексею Игоревичу, которому эта сцена доставляет большое удовольствие. Настоящему едоку что нужно? Количество, в данном случае тарелка с верхом на рыло. А если едок при этом еще и остался в живых, значит, он получил и качество. - Повесить его, что ли?
– задумчиво спрашивает Олег. Кажись, ничего другого не остается. - Мало, - возражает Осман.
– Слишком легкий наказание. - Не забывайте, что я профорг, - высокомерно говорит Гвоздь.
– Без санкции общего собрания меня вешать не положено. Анна Федоровна, с этого края сырой, пусть Рома лопает, а вы берите отсюда. Ну, как? - Степушка, ты превзошел самого себя, - хвалит мама, - не откажи записать мне рецепт. - Я не склонен, Степан, делать вам комплименты, - говорит Алексей Игоревич, - но в нашей гостиничной столовой... - Зовите меня Гвоздь, - просит Гвоздь, - я привык. - Охотно. Так я не склонен... гм... может быть, лучше товарищ Гвоздь? А то как- то неловко выборное лицо, профорга, называть просто Гвоздь. - Товарищ - это звучит, - важничает Гвоздь.
– Будто сидишь в президиуме. - Так ваш плов, - продолжает Алексей Игоревич, - в нашей столовой, как говорится, съели бы в облизку. - Слышите, собаки?
– торжествует Гвоздь.
– Я еще и не такое могу, Алексей Игоревич. Если меня не вешать, а подойти ко мне с лаской, я могу... - ...из здорового человека сделать язвенника, - как бы про себя говорит Олег. - ...изготовить карпа в сметане, - не моргнув глазом, продолжает Гвоздь, - духовое мясо в горшочке, вырезку с луком, пельмени и шаньги, грибы жареные, шашлыки и цып... - Пять минут холодного душа!
– не выдерживает Рома. От расправы Гвоздя спасает приход Нади. - В "Актау", - садясь за стол, докладывает Надя, - великое переселение туристов, в нечетных номерах уже столько раскладушек, что невозможно пройти Максим, тебе шлет пламенный привет Вадим Сергеич. его сунули в такую переполненную комнату, что он, как лошадь, будет спать стоя. Впрочем, от желающих выразить тебе признательность нет отбоя. Когда я уходила из гостиницы, - Надя смеется, - ктото крикнул: "Его жена, держите ее!" - и я еле унесла ноги. Немного странного вкуса, но вполне съедобная каша. - Плов, - оскорбленно поправляет Гвоздь. - Разумеется, плов, - соглашается Надя.
– Алексей Игоревич, поскольку вы улетаете, позвоните, пожалуйста, моему шефу, - она пишет на листке номер, - и разъясните, почему я могу задержаться. - Улетаю?
– удивился Алексей Игоревич. - Разве вам не звонили? Пять минут назад Мурат просил меня вас предупредить, чтобы вы были готовы За вами выслали вертолет. - Какая нелепость!
– Алексей Игоревич неприятно поражен.
– Вы уверены, что речь шла обо мне? - Абсолютно. - Поразительная нелепость...
– Барабанная дробь пальцами по столу.
– Отправьте- ка лучше своих героев в гипсе. - Если бы за мной послали вертолет...
– мечтает Гвоздь. - ...с милицией, - тихо подсказывает Рома. Телефонный звонок.
– Меня нет!
– предупреждает Алексей Игоревич. - Академик у тебя?
– Это Мурат. - С чего ты взял?
– Не валяй дурака, он выходил из "Актау" с тобой и Анной Федоровной. - Он просто клянчил у мамы свою любимую книгу. - Какую там, к черту, книгу? - "Капитана Сорвиголову", в академической библиотеке она вечно на руках. Убежал куда-то читать. - Я прошу... - Только после него, неудобно забирать, академик все-таки. - Убью!
– рычит Мурат.
– За ним спецрейс, важное заседание из-за него откладывают, государственный человек, понял? Чтобы через пятнадцать минут был на вертолетной площадке, как штык! - Мурат, я десять раз тебя просил, чтобы никаких вертолетов в Кушкол не посылали, лавины слишком... - Приказ сверху - сверху!
– соображаешь? Не празднуй труса, летит сам Захаров, я его предупредил, чтоб держался южных склонов. Так через пятнадцать минут! - На этом заседании, - жалуется Алексей Игоревич, - я нужен просто как голосующая единица, один начальничек защищает докторскую, это теперь очень модно. Между тем мне крайне любопытно проследить за вашими лавинами, в последние дни я почитал кое-какую литературу и прикинул, как к их изучению подключить лазеры и даже спутники. Кстати говоря, небольшую группу я готов для начала организовать при своем институте, при своем - потому, что легче будет обойти бюрократические рогатки. - Но ведь это замечательная идея!
– пылко восклицает мама.
– Лавиноведение сделает гигантский шаг вперед! - Я не закончил, с одним условием, - улыбаясь говорит Алексей Игоревич.
– Я и в самом деле с удовольствием перечитаю "Капитана Сорвиголову", у меня его лет сорок назад отобрал на уроке учитель физики. Мама, как всегда, права, идея замечательная: со спутников можно будет получать информацию о формировании лавин по всему Кавказу! О такой удаче я и мечтать боялся. Уловив на лице ребенка живейший интерес, мама со свойственной ей энергией берет быка за рога. - Считайте, что книга ваша, - великодушно обещает она. А не будет ли у вас затруднений со штатами? - Во-первых, - веско говорит Алексей Игоревич, - у каждого уважающего себя директора института имеется "заначка", и, во-вторых, у меня накоплен бесценный опыт борьбы с финансовыми органами. Знаете ли вы, что увеличить штат на пять- шесть человек иной раз бывает куда проще, чем уволить одного бездельника? Я допускаю, что вы не имеете представления о моих научных работах, но об "эффекте Введенского" должны знать. Когда несколько лет назад я принял институт, то обратил внимание, что во дворе, на прилегающих тротуарах скопилась вековая грязь. Между тем зарплату по сто двадцать рублей в месяц получали два дворника. Присмотревшись, я вызвал одного из них, дядю Колю, поговорил по душам, уволил второго и установил дяде Коле оклад двести двадцать рублей. Ого, как он замахал метлой! Финорганы с полгода бомбили меня параграфами и постановлениями, а я бил их фактами: идеальной чистотой и сэкономленными для бюджета двадцатью рублями. И я победил! И теперь, когда президенту коллеги жалуются на нехватку обслуживающего персонала, он ссылается на "эффект Введенского" и заставляет изучать мой опыт. Что же касается будущей группы... - Летит, - прислушиваясь, сообщает Вася.
– у-у-у... - Ничего не поделаешь, Алексей Игоревич, пора, - говорю я.
– Мы вас проводим.

"ДАЛЬШЕ - ТИШИНА"

От вездехода Алексей Игоревич отказывается, ему хочется подышать свежим воздухом. Впрочем, до вертолетной площадки несколько минут ходу. Мы идем и мечтаем о том, какой красивой может стать наша жизнь. - Академика нужно ковать, пока он горяч, - свирепо шепчет Олег.
– А вдруг он пошутил? - Если пошутил, - Рома толкает меня в бок, - то не видать ему "россиньолов", так и скажи. - "Требуй для всех понемногу, - советует Гвоздь, - и не забудь про меня!" Я имею в виду мой будущий персональный оклад. Я и без их наглых подсказок рад был бы выпытать у Алексея Игоревича подробности, но он секретничает о чем-то с мамой и Надей, у всех троих хитрый вид, и влезать в их разговор мне не хочется. Лазеры и спутниковая информация! Кто мы сегодня? Шаманы и их дремучая паства, грозящие лавинам заклинаниями и обожженными на костре дубинами. А с лазерами и спутниками - ого, нас голыми руками не возьмешь! Во рту сохнет при мысли о том, что я окажусь хозяином настоящей лаборатории, где можно будет обработать, осмыслить и, наконец, привести в христианский вид целый сундук добытых нами материалов. Сегодня я слишком мало знаю, в лучшем случае - только то, что знают мои коллеги, и не могу, да и не считаю себя вправе осуществить мамину мечту - написать большую монографию о лавинах; а завтра - почему бы и не дерзнуть? Кто сказал, что Уваров всю жизнь обречен поставлять сырье, а не готовую продукцию? И я тихо мечтаю о том, какой прекрасной может стать жизнь. Я не страдаю излишней доверчивостью, мой скромный жизненный опыт убедил меня в том, что ничто другое люди не забывают с такой легкостью, как свои обещания. Это даже не считается предосудительным - обнадежить клиента и напрочь забыть о его существовании, едва лишь он перестанет зудеть на ухо; наоборот, почтительное удивление и даже подозрение в том, все ли у него на месте винтики, вызывает человек слова, этот голубоглазый чудак, который пуще всего на свете боится прослыть трепачом. Таких нынче днем с огнем не очень-то найдешь, они старомодны и смешны, как пиджаки с ватными плечами и брюки паруса. Куда современнее мой друг Мурат: будь на месте Алексея Игоревича Мурат, я не поверил бы ему, поклянись он самой длинной и замысловатой клятвой, потому что знаю, что выполняет он обещания только и исключительно тогда, когда это ему выгодно. А вот Алексею Игоревичу я поверил сразу и безоговорочно не только потому, что уж очень хотелось поверить, но, главным образом, потому, что он оставил у нас до осени свои "россиньолы", как древние когда-то оставляли заложников. А если серьезно, то поверил бы ему без всякого залога. Ладно, поживем - увидим, как говорят мудрые люди, когда ничего более умного им в голову не приходит. Вертолетная площадка находится за "Актау", со стороны южных склонов. С фасада гостиница словно вымерла, ни в задернутых шторами окнах, ни на балконах никого не видно, лишь откуда-то издали доносится какой-то непонятный гул. - И в медпункте пусто, - приподнявшись на цыпочки и заглядывая в окно, говорит мама.
– Его тоже перевели? - На безопасную сторону, - отзывается Надя.
– Мурат распорядился в первую очередь. - Умница, - хвалит мама.
– Я знала, что в конце концов он прислушается к голосу разума. А в какое помещение? - В очень хорошее, - туманно отвечает Надя. - В какое же? - В хорошее.
– Надя прячет улыбку.
– В библиотеку. - Что-о?!
– Мама хватается за голову.
– Он сошел с ума! - Впустить лису в курятник!
– подливает масло в огонь подхалим Гвоздь.
– Они разворуют нам все книги! Мама бежит к центральному входу, а мы огибаем гостиницу с торца и - становимся свидетелями редкостного зрелища. Гул, который с минуту назад казался мне загадочным, объяснился чрезвычайно просто: вокруг вертолетной площадки, огражденной живой цепью из инструкторов, дружинников и милиционеров, веселится добрая сотня туристов. Мурат, прикрыв мощным телом входной люк вертолета и воздев кверху руки, взывает к лучшим чувствам: - Будьте сознательны, это спецрейс, у меня распоряжение срочно вывезти товарища... - Петра Ивановича Загоруйко? Это я! - Какого там Загоруйко?
– несется из толпы.
– Моя фамилия Терехов! - Всех вывози! - Товарищи, у меня завтра начинается турнир! - Алексей Игоревич!
– завидев нас, кричит Мурат.
– Прошу пропустить товарища академика! - Все здесь академики! - Может, штаны он шьет для академиков! - У меня ребенок с температурой! - Алексей Игоревич!
– К нам подлетают Вадим Сергеич с мадамой.
– Где ваши вещи, мы поможем! Алексей Игоревич тихо стонет. - Пра-пустить!
– громовым голосом орет Мурат.
– Абдул, обеспечить посадку товарища академика! - Иду!
– срывающимся фальцетом кричит Вадим Сергеич, хватает за руку мадаму и через образовавшийся проход бежит к вертолету. Под смех и улюлюканье толпы их тащат обратно. - Ой, не могу!
– бушует Алексей Игоревич.
– Чаплин! - Пра-пустить! Свист, хохот, визг! А толпа все прибывает, из нижних окон прыгают, из верхних спускаются на веревках и простынях все новые претенденты, у многих за плечами рюкзаки, в руках чемоданы. - Жре-бий! Жре-бий! Жре-бий! Это дирижирует барбосами Катюша. Они без вещей, просто дорвались до развлечения и валяют дурака. А я-то еще удивлялся, что они пропускают такой балаган. - В вертолет у нас имеют право...
– звонко провозглашает Катюша и взмахивает рукой. - ...и мореплаватель, и плотник, и академик, и герой! ревут барбосы.
– Жре- бий! Жре-бий! - Жребий!
– подхватывает толпа. - Сажай с ребенком! - Товарищи, у меня турнир! - Все равно продуешь! - Умоляю, завтра моей теще сто лет! Полный балаган! - Где он?
– К нам с выпученными глазами прорывается Абдул. - Кто, Алексей Игоревич?
– Надя не умеет врать, у нее получаются слишком честные глаза.
– Разве его нет? Ах да, у него какие-то дела. - Дела у него, - поясняет Гвоздь.
– Он занят! - Сбэжал!
– кричит Мурату Абдул.
– Дэла у него, занят! Зло жестикулируя, к Мурату подходит Захаров, командир вертолета: показывает на часы, тычет пальцем в небо. - К черту!
– рычит Мурат.
– Абдул, веди травмированных! Эй, где там туристка с ребенком? - Правильно! - Товарищ Хаджиев...
– взывает Катюша. - ...мо-ло-дец!
– скандируют барбосы. - Хаджиеву гип-гип... - Ура! Ура! Ура! Толпа расступается перед героями в гипсе. Первым скачет на костылях тот самый закованный, который советовал мне ради Катюши отложить собственные похороны. - Отбили?
– кивая на барбосов, злорадно спрашивает он. Растяпа! - От растяпы слышу, - вяло огрызаюсь я.
– Нога в гипсе тоже не лучший сувенир, который можно вывезти из Кушкола. Но закованный, конечно, врубил в солнечное сплетение, вряд ли мне теперь удастся погадать Катюше по руке. Наверное, старею, все-таки четвертый десяток, без особой горечи думаю я, года два назад у меня таких осечек не было. Катюша показывает на меня пальцем и со смехом что-то говорит, а свора слушает ее, радостно разинув пасти. Снова что-то затевают, собаки. Петя прав, за этой компанией нужно смотреть в оба. - Не огорчайся, - сочувствует Надя, - не на ней свет клином сошелся. - Он сошелся на тебе, - ворчу я. - Я рада, что ты пришел к этому выводу. - Не пришел, а еще ковыляю. - Ну, это по моей специальности, я тебе помогу, - обещает Надя. Пока мы обмениваемся любезностями, посадка в вертолет продолжается. Мурат в самом деле молодец, нашел верный способ усмирить толпу: на места битых-ломаных никто не претендует. Замыкают их шествие двое таинственных субъектов, таинственных потому, что их физиономии по глаза обмотаны шарфами; субъекты волокут носилки, в которых, прикрыв лицо руками, жалобно стонет женщина. Продвижение носилок сопровождается всеобщим сочувствием: все-таки для толпы, даже неуправляемой, есть святые вещи. - Потерпи, милая... - На операцию, да? Субъекты хрюкают что-то неопределенное и ускоряют шаг. - Я ее не помню, - озадаченно говорит Надя.
– Наверное, из "Бектау". Мне смешно, вспоминаю мамин рассказ. Она встретила на московской улице бывшую школьную подругу, ныне известного хирурга. Они разговаривали, обменивались новостями, и тут к ним подошел сияющий молодой человек и низко, с чувством поклонился: "Большое вам спасибо, Вера Петровна, вашим золотым рукам!" И ушел. Вера Петровна вот так же озадаченно смотрела ему вслед и бормотала: "Не помню, кто же это... кто же это... ба, геморрой!" Между тем скорбно согнутые фигуры субъектов кажутся мне до странности знакомыми. Я всматриваюсь и, озаренный внезапной догадкой, делюсь ею с Абдулом. Тот ошеломленно хлопает себя по ляжкам и устремляется за носилками. - Таварищ Хаджиев, это абманщики! Плуты! Мурат делает ему страшные глаза, но Абдул не видит: он выполняет свой долг, разоблачает плутов. Субъекты почти бегут, они уже рядом с вертолетом, но Абдул их догоняет и... - Ах!!
– вырывается у толпы. Свист, рев, стоголосое ржание! Из носилок на снег вываливается мадама и своим ходом рвется в вертолет. Петухов и композитор за ней. Но куда им против Абдула, экс-чемпиона республики по вольной борьбе! Только думаю, что благодарности за свое рвение он сегодня не получит... - Всем туристам немедленно возвратиться в гостиницу! громогласно возвещает Мурат.
– Абдул, Хуссейн, обеспечить! Я разыскиваю глазами свору - никого нет, исчезли. Странно, это на них не похоже - бросить такой балаган на произвол судьбы. - Отправляй свою бетономешалку!
– кричит кто-то Захарову. Тот высовывается из кабины и грозит кулаком, для вертолетчика "бетономешалка" такое же оскорбление, как для моряка "дырявое корыто". - От винта! Толпа распадается, вертолетная площадка пустеет. К нам, бормоча на ходу проклятья, с грозным видом направляется Мурат. - Предоставь его мне, - вполголоса говорит Надя и чарующе улыбается Мурату.
– Мы с Максимом поражены, как организованно и с каким тактом вы произвели посадку! Любого другого на вашем месте толпа могла бы растерзать. Искренне поздравляю вас, Мурат Хаджиевич. Я еще не видел ни одного человека, совершенно равнодушного к лести. Тем более когда мужчину осыпает похвалами молодая и привлекательная женщина. - Преувеличиваете, - скромничает Мурат. Он еще сердит, но основной заряд злости через громоотвод уходит в землю. Главное, Надежда Сергеевна, с толпой не надо рассуждать, она воспринимает только при-казы! - Для того чтобы приказать, нужны силы и воля, простодушно, от всего сердца говорит Гвоздь.
– Не каждому это дано. Весь облик Гвоздя, от преданной физиономии до ботинок, свидетельствует о том, что он исключительно уважает Мурата. - Если бы каждому, некем было бы командовать, соглашается покладистый Мурат.
– Однако не об этом речь. Какого черта академик... - Мурат, при даме...
– упрекаю я. - Извините, Надежда Сергеевна. Так какого дьявола... Надя смеется. Мурат, не выдержав, присоединяется к ней, и мы вполне дружелюбно беседуем. Мурат благодарит Надю за маленького Хаджи, проклинаем Абдула, который своим усердием не по разуму помешал эвакуации уважаемых людей, и жалуется на Уварова, который поставил руководство в невыносимые условия. Я в свою очередь упрекаю, что сделано еще далеко не все: жильцы дома ? 3 не переселены, не закрыты лазейки, через которые туристы просачиваются из "Актау", и прочее. Что же касается академика, то он успел дочитать "Сорвиголову" лишь до середины, и если бы Захаров часа два его подождал... - Намылят мне холку за твоего академика, - бурчит Мурат.
– Известный человек, лауреат, а ведет себя как трехрублевый фан. - Это который за трешку в день угол снимает, комментирует Наде Гвоздь.
– Очень легкомысленная публика, мы с товарищем Петуховым стараемся держаться от нее подальше. - Распустил ты свой персонал, - неодобрительно говорит мне Мурат.
– Теперь так: скажи академику... нет, Надежда Сергеевна, полагаюсь на вас, Максим человек несерьезный... скажите академику, что Захаров прилетит за ним часа через два, пусть будет готов без всяких отговорок, мне и без него неприятностей вагон и маленькая тележка... А тебе чего надо? - Олег и Хуссейн... послали передать...
– Вася бежал и еще не отдышался.
– Свежая лыжня у четвертой лавины! Мы едем на вездеходе и слушаем Васину скороговорку. Он возбужден и очень доволен, еще никогда он не жил такой насыщенной жизнью. Никакого особенного ЧП, по его мнению, пока что нет, просто несколько лихачей похитили лыжи из контрольно-спасательной службы - спасатели-то были в оцеплении - и ушли в побег. Но далеко не убегут, это Вася гарантирует. А в остальном все хорошо. Инструкторы и дружинники бегают за туристами, как собаки за зайцами, и загоняют в гостиницу. Не обошлось и без двух-трех инцидентов - Вася не без гордости щупает здоровый фонарь на лбу, этакое лиловое подтверждение того несомненного факта, что моя уборщица на полставки честно отрабатывает свой хлеб. - Будут жалобы, - цедит Мурат, - Абдул оформит тебе десять суток, это я тоже гарантирую. - Мы в порядке самозащиты, - оправдывается Вася.
– Не здесь, Максим Васильевич, дальше, за кустарником! Я останавливаю вездеход, дальше ехать нельзя. Да и не только ехать, идти тоже нельзя, справа от нас - зона смерти, конус выноса четвертой лавины. Она высится в полукилометре, необъятно огромная ослепительно белая четвертая, будь она проклята. Мы становимся на лыжи и по глубоко проложенной лыжне направляемся к кустарнику. Оттуда не доносится ни звука, уж кто-кто, а Олег и Хуссейн не станут тревожить лавину громкими разговорами. Скрипят лыжи, мы идем молча, и меня вновь, в который раз за эти дни, охватывает нехорошее предчувствие. Не люблю я таких приключений - по своей воле идти в пасть к дракону. Ну, Вася - ему море по колено, еще не битый, сияет, как солдатская пуговица, а вот за Надю я ругаю себя последними словами, ее-то зачем потащил? - Тишина-то какая, - делится своим наблюдением Вася, будто... - Цыц!
– обрывает его Гвоздь. Могильная тишина в зоне смерти - это действует даже на мою психику. Жутковато от мысли, что, если четвертая надумает сорваться, нас укутает покрывалом толщиной в несколько десятков метров. Ну а "Дальше - тишина". Я не выдерживаю. - Надя, я, кажется, забыл выключить двигатель, возвращайся к вездеходу и жди нас там. Она делает вид, что не слышит. - Надя, прошу тебя... - Возвращайся сам, - не оборачиваясь, бросает она. Мы проходим кустарник, отсюда до Актау метров двести. - Я говорил, что их догонят!
– торжествует Вася.
– Знай наших! Нижняя часть склона оголена. Теперь я уже точно знаю, что дело плохо. Если бы оно обстояло иначе, Олег, Хуссейн и Рома ни одной лишней секунды не оставались бы под этим гнусным склоном. "На том свете темно, - говорит в таких случаях Олег, - до чего ни дотронешься, холодно. Д?ру отсюда, братишки!" Теперь мы спешим, хотя спешить некуда и поздно. - Мы за ними... они лэсенкой на склон... мы им: "Спускайтесь, там гибэль!" - сбивчиво рассказывает Хуссейн.
– Они смэялись... вот этот смэялся, обзывал! Я смотрю на унылого, с поникшей головой типа - Анатолий... Лавинку они обрушили пустяковую, кубов на триста, всех завалило, но трое остались живы-невредимы. Сбросив лыжи, Надя склоняется над неподвижным телом. - Искусственное дыхание!
– волнуется Мурат.
– Массаж! - Все сделали, - сдавленно говорит Олег, - опоздали... Эти трое на поверхности были, а ее откапывали, неудачно она... На меня в немом изумлении смотрят голубые глаза Катюши. - Перелом шейных позвонков.
– Надя встает. Мгновенно... - Хуссейн, этих переписать, - командует Мурат. Составишь протокол. Потом доложишь, почему в КСС никого не было. - Дежурный там был, - вступается за Хуссейна Рома.
– Они его заперли и взяли лыжи. Бедная дурочка, с горечью думаю я, чувствуя, что к горлу подкатывается комок. Ты хотела только любить и смеяться, а дождалась протокола. Без тебя мир уже не будет таким красивым, бедная дурочка... Я подхожу к Анатолию и с силой врезаю ему по скуле. Он поднимается, вытирает с лица кровь и честно говорит: - Бей еще. Он внушает мне отвращение. - Бог подаст. По дороге мы вылавливаем и загоняем в гостиницу с десяток туристов и, подавленные, возвращаемся домой. Мама и Алексей Игоревич, судя по их виду, кое- что знают, но с расспросами не пристают; мама привыкла к тому, что после такого рода событий я бываю неразговорчивым. Она возится на кухне, ребята сникли и забились в угол, Надя молча сервирует стол так тихо у нас давно не было. Алексей Игоревич удручен, он чувствует себя виноватым и лишним. - Может быть, я пойду?
– робко спрашивает он у Нади. Что вы, Алексей Игоревич... Извините нас, еще не остыли. Вот попьем чайку, успокоимся... Что же, когда-нибудь, наверное, успокоимся, мы-то живы. Я раскидываю перед собой и невидящими глазами рассматриваю карту хребта Актау. Вот здесь, в этой точке погибла Катюша... Я знаю, сейчас не время размагничиваться, но ощутимо чувствую щемящую тяжесть на сердце. Славное, легкомысленное существо, которое я не смог уберечь... Ну что мне стоило попросить Хуссейна закрыть на замок лыжи на КСС? Меня охватывает бессильный гнев. Я ненавижу человеческую глупость, надутых пустым самомнением болванов, уверенных, что мир создан исключительно для того, чтобы потешить их спесь. Через сколько бед нужно пройти, сколько крови пролить, чтобы они осознали свое ничтожество... - Алексей Игоревич, - говорит Олег, - а вы слышали про японских рыбок? Лучше любого сейсмографа! Как начинают метаться по аквариуму - знай, либо землетрясение, либо цунами. - Бионикой я всерьез не занимался, - отвечает Алексей Игоревич, - но о таких феноменах наслышан. Очень возможно, что... Я улавливаю красноречивый взгляд Олега и понимаю, что о рыбках он вспомнил не только для того, чтобы отвлечь меня от тяжелых мыслей. Бывает, что шестое чувство и Олега обманывает, но когда от него исходит тревога, я всегда с этим очень считаюсь. Паниковать Олег не станет, но мне дан намек. Я иду в свою комнату, кивком зову Олега, и мы выходим на связь с Левой. Против обыкновения, Лева волнуется, он еле дождался нашего вызова, потому что температура воздуха наверху резко подпрыгнула: два часа назад было минус шесть, а сейчас, сию минуту, столбик поднялся почти что до нуля. - Полундра, чиф! Меня бросает в жар: спусковой крючок взведен! Вот тебе и пресловутое шестое чувство - мы просто несколько часов не смотрели на термометры. Я выпроваживаю Олега проверить готовность инвентаря, а сам звоню сначала в управление, потом Гулиеву, потом администратору "Актау" - Мурата нигде нет. Неужели он плюнул на мои предупреждения? Так и есть, дома и отдыхает, Юлия просит позвонить через полчаса. Впервые в жизни я грубо на нее ору: "Дура, через полчаса он будет отдыхать вечно!" Юлия так ошеломлена, что тут же передает трубку Мурату. Я несколькими словами ввожу его в обстановку и, стараясь не срываться на брань, требую немедленно покинуть дом, отменить всякие вертолеты и любыми мерами держать туристов взаперти. Мое волнение передается Мурату, я слышу, как он кричит: "Юлька, беги к соседям, пусть немедленно выходят! Бабушка, одевай детей!" - Лентяй!
– упрекает Жулик.
– Ты сделал зарядку? - Сделал, дружище, сделал. Я спохватываюсь, что на моих ногах тапочки, обуваю альпинистские "вибраны" и возвращаюсь в гостиную. За столом молчат - видимо, слушали мой разговор. Мама торопливо разливает чай. - Кушайте, - просит она.
– Поешь, Максим... Слышите? - Вертолет, так быстро?
– удивляется Надя.
– По вашу душу, Алексей Игоревич. - Что ж, удачи вам, друзья.
– Алексей Игоревич встает, церемонно целует маме руку.
– Надеюсь, в недалеком будущем... Мгновенье мы с Олегом смотрим друг на друга. Это не вертолет! Я хватаю бинокль, бегу в свою комнату, распахиваю окно - и у меня захватывает дух. Четвертая! Я никогда еще с такой удачной точки не видел, как идет гигантская лавина, и наконец-то понимаю, почему в средние века живописцы изображали ее в виде разъяренного дьявола. Со склона Актау, окруженное бурлящими завихрениями, несется огромное белое чудище, поддирая лежащие на пути снежные пласты и опрокидывая их на себя. На большом перегибе примерно посреди склона чудище совершает гигантский прыжок и, резко увеличив скорость, летит вниз. Наверное, именно здесь клубы снежной пыли превращаются в снеговоздушное облако и рвутся вперед, обгоняя и закрывая передний фронт лавины. - Фантастика!..
– бормочет за моей спиной Алексей Игоревич. Секунда, другая - ив комнату будто врывается снежная буря. Снежная пыль обжигает, душит, режет лицо, гремит посуда, звякает битое стекло. - Окно!
– кричит мама. На ощупь, вслепую я захлопываю окно. - На выход!