– Но она никогда и ничего не говорила мне про раскопки и про фигурки Венер.

– В каком году она родилась?
– полюбопытствовал Садовников.

– В двадцать восьмом.

– Рад вам сообщить, Иван Данилыч: стоянка древнего человека обнаружена здесь в феврале двадцать восьмого. Один крестьянин, Савельев, попросил другого, своего соседа Брилина, помочь выкопать подполье. А не очень-то охочего до работы Савельева заставила его непоседливая, строгая жена: новый пятистенок только-только срубили, зимой въехали в него. Но как же без подполья жить? Долбили-долбили мужики мерзлоту, скрючившись под полом, и наткнулись на угли и странную кость, похожую на лопатку. Потом выяснилось мамонта. Выбросили ее на улицу. Однако утречком образованный Брилин поднял ее, попросил избача Бельтрама отписать в Иркутск в краеведческий музей. Приехал Герасимов - будущий антрополог с мировым именем; когда-то, к слову, он восстановил по костям облик и древнего человека, и царя Грозного, и Тамерлана. Вот так все началось... Может, Савельев или Брилин или же Бельтрам ваши родственники, Иван Данилыч?

– Что?
– неохотно отвлекся от своих переживаний и мыслей Иван. Садовников повторил вопрос.
– Нет, нет. Если говорить о родственниках моих должна тут жить тетя Шура, двоюродная сестра моей мамы.

Вспомнили про обед, пошли назад. Иван попридержал за локоть Марию, сказал в самое ее ухо, словно не доверял даже ветру, который мог разнести его слова:

– Знаете, Маша, - можно, я буду вас так называть?
– вы похожи... на мою мать.

Мария улыбнулась, прямо и строго посмотрела в блестящие глаза Ивана.

– И зовут ее Марией?

– Нет, Галиной... Вы, кажется, смеетесь надо мной? Думаете, заигрываю да притворяюсь?

– Нет. Просто мне хорошо, как давно не было.

– Хорошо - просто хорошо? Или?..
– но он не договорил.

Под локоть сопроводил Марию через шоссе. Молчал, не возобновлял разговора.

– Или? Или что? Почему молчите?
– приостановилась Мария, мельком заглянув в его глаза.

– Но вы же понимаете: не хочу произносить пошлостей.

– Да, понимаю, - чуть заметно улыбнулась она, бесцельно покручивая пуговицу на своем пальто.

Иван остановился возле старушки в выцветшей ватной душегрейке и с минуту на нее пристально смотрел.

– Тетя Шура!
– раскрыл он для объятия руки.

– А я тебя, Ваньча, сразу признала, когда ты еще к реке шел, - на Галинку ты шибко смахиваешь. Ну, здрасьте, здрасьте, племяш. Какой ты видный мужчина. Сколько зим, сколько лет!
– и она неуверенно коснулась плеча Ивана. Он слегка и неловко-скованно поприжал ее к своему боку. Она оказалась ему по подмышки.

Иван последний раз виделся с теткой, чувствовалось им, сто лет назад. А в самой Мальте раньше ни разу не был, лишь мимо на поезде или в автомобиле проезжал по своим журналистским делам. Тетка изредка гостевала у них в Иркутске, а когда в последний раз - уже и не вспомнить. А как мать Ивана умерла, так и вовсе оборвались почти все связи с родственниками.

Тетя Шура зазывала в дом обоих, обещала чаем напоить, но Мария, смущаясь, вежливо отказалась. Иван проводил ее в столовую, на пороге придержал, посмотрел в ее глаза, не выпускал из своей руки ее руку. Она, вытягивая руку, шепнула:

– Не надо.

Он, сжав губы и сморгнув, качнул в ответ головой. Вернулся к тетке.

Допоздна просидели в ее маленьком, но уютном, теплом доме, состоявшем из одной горнички, увешанной потускневшими фотографиями, домоткаными ковриками, белоснежными салфетками, и кухоньки, в которой дородной хозяйкой разместилась большая, с зевласто-широким полукруглым жерлом русская печь, кажется, недавно выбеленная, с овчинной шубой на верхней лежанке; еще были комнаты-пристройки. Со стен на Ивана смотрели знакомые лица - его молодой матери, родственников. В углу, украшенная искусственными цветами, висела тусклая икона с лампадкой. На полу расстелены тряпичные половики, такие пестрые, что хотелось улыбаться. Обе комнаты сияли простодушной чистотой, ласковым светом, заливавшимся через два окна. Пахло душицей и сухарями.

Терем-теремок, - почему-то так подумал Иван, осмотревшись. Разулся, прошелся по толстым, очень широким плахам пола. Ему на минуту показалось, что вот-вот тетя Шура, хлопотавшая на кухне за выцветшей занавеской, присядет у окна, подопрет рукой свою маленькую, укутанную платком голову и начнет потчевать его, как ребенка, неторопливой, непременно мудрой сказкой. И ему вспомнилось, как мать перед сном рассказывала ему, малышу, сказки, читала книжки, заботливо подтыкая одеяло, поглаживая его по голове, а он упрямо боролся с подступающим сном, цепляясь сознанием за тихий голос матери.

– Живу, Ваньча, одна-одинешенька: старик годов десять как преставился. Шибко мучался печенью. Попей-ка с его! Дети, трое, стали самостоятельными, разлетелись по всей России. Дай Бог им счастья, - вздыхала за занавеской тетя Шура.
– Вся Мальта теперь - почитай, одни старики, да и что тут делать молодым? Вон, для них Усолье с фабриками да бравенький поселок Белореченский в километре отсюда. Там такущий отгрохали птицекомплекс! Если бы не железка - так была бы сейчас Мальта на белом свете? Кому она, горемычная, нужна? Курорт тут? Так ведь соль с грязями в Усолье!..

Потом сели в горнице за стол, застеленный белой слежавшейся скатертью, пообедали, приняли на грудь по рюмке-другой черемуховой настойки. Попивали чай из самовара, лакомясь вареньями. Беседовали. Иван рассказал об археологическом значении Мальты, но старушка ясно не поняла его и ничего раньше не слышала ни о каких "палепатичных Ванерах" - заплелся у нее язык. Но словоохотливо рассказывала ему о старом житье-бытье, о своей и его матери молодости. Иван увлекся ее рассказами, бессвязными, но обстоятельными и красочными. И когда старушка замолкала, словно бы пригорюниваясь, спрашивал, тревожил ее: казалось, боялся, что вот чего-то самого главного для себя и не услышит, не узнает, не захватит отсюда. А что могло быть для него сейчас главным, определяющим - не мог понять хорошенько, только сердце все чего-то ждало, и почему-то томилось.