Шрифт:
До ближнего привода сладкой песней звучала в эфире информация Земли: «Сорок шестой, на курсе глиссады».
Умел Андрей летать — ни для кого это не было секретом: хватало у него внимания на все — и курс выдерживать, и снижение заданное сохранять, и скорость нужную держать. А главное, мог мягко обращаться с машиной, не теряя хладнокровия.
Шел и шел сквозь снежный заслон, пака не увидел под собой красные огни входных ворот посадочной полосы. За ними размытым пятном светился прожектор. Андрей прибрал обороты и спокойненько уселся посреди жиденькой цепочки желтых огней.
— Все, отлетали на сегодня!
Игнатьев еще на пробеге протянул через проход руку, крикнул на ухо:
— Спасибо, Андрей! Завтра пойду к командиру части просить, чтобы тебе экипаж дали.
Андрей ничего не ответил.
Самолет зарулил на стоянку. Экипаж заспешил в широкоспинный, с распахнутыми дверцами, автобус, а Хрусталев остался под падающим снегом — ждал, когда Александр Иванович запишет техникам все замечания.
— Пойдем, Андрей! Чего стоишь? — приостановился около него Игнатьев.
Хорошее настроение у командира, может, и не стоило портить его, но должен ведь был Хрусталев проститься с ним.
— Я, Александр Иванович, хочу вам сказать, что мы вместе летать больше не будем.
Понял Игнатьев, что неспроста заговорил так Хрусталев, и слушал, пытаясь понять, откуда у него это взялось, каким ветром надуло? Не узнал ли чего? А если узнал, что именно?
— Не уважаю я вас! Нечестную игру вы ведете. Ловкачество какое-то затеяли…
Молчали они, пристально смотрели друг на друга. Потом Игнатьев сказал негромко:
— Дурак, всю жизнь себе испортил! Еще пожалеешь!
— Мне и этого полета вот так хватит! — Хрусталев провел ладонью выше головы. — А вы делайте свою жизнь. Но, даже когда в лампасах ходить будете, помните, что есть такой правый летчик, который никогда не подаст вам руки. Никогда!
Игнатьев все смотрел на Хрусталева, и лишь взгляд выдавал закипавшую в нем ярость. Мог он сейчас взорваться, но не в его натуре было становиться чьим бы то ни было открытым врагом. Нет, он сейчас сдержится, но зато позже все вернет сполна. Так он думал…
И ничего больше не сказав, повернулся, пошел к распахнутым дверцам, а Хрусталев глядел ему вслед.
Автобус тронулся, поднимая снежную круговерть.
«Вот и хорошо!» — Андрей вздохнул, забросил за плечо планшет и неторопливо направился домой.
Было легко, впереди мельтешил снег — последний снег этой холодной зимы.
Рассказы
Май Победы
Зенитный снаряд разорвался в кабине стрелка-радиста. Капитан Ратников услышал сзади глухой хлопок, самолет подбросило вверх, выхватило из строя шестерки. «Попали!» — Он почувствовал, как машина стала терять свою летучую легкость.
Пятерка штурмовиков проскочила вперед, а ведущий — командир звена — начал отставать от них. Его самолет потянуло в правый крен, завалило почти набок. Капитан увидел внизу, в глубокой поволоке, бирюзовую гладь Балтийского моря, тонкое лезвие песчаного откоса, в за ним почти бархатную зелень соснового леса. На земле был май, май не признавал войны. Он праздновал победу.
Капитан Ратников поспешно отклонил ручку управления влево. Самолет неохотно вернулся в прежнее положение.
— Катя! — крикнул, летчик по переговорному устройству.
Воздушный стрелок-радист не ответил. Ратников оглянулся. Сержант Катеринин сидел спиной к нему, уткнувшись головой в прицел пулемета, словно и после смерти защищал заднюю полусферу.
Вырванный разрывом шелк парашюта белым лоскутом трепыхался по темному борту фюзеляжа. Через край кабины переваливался плотный дым горячего топлива, перемешиваясь с красными языками пламени. Пламя ширилась, охватывало плечи сержанта.
За годы войны Ратникову не раз приходилось видеть смерть, но так близко впервые.
…Они прилетели сюда с берегов Тихого океана в составе «группы боевого опыта». Через пару недель им уже надо было возвращаться домой и учить молодые экипажи действовать «как в бою».
Там, в своем полку, Катеринин ходил в резервных стрелках-радистах. Но когда он узнал, что собирается группа на фронт, подошел к Ратникову. Почему к Ратникову? Капитан был парторгом эскадрильи и, как казалось резервному стрелку-радисту, лучше других мог понять его.