— Спасибо, товарищ полковник, — произнес Глушецкий.

— А теперь иди.

Глушецкий вышел, постоял около дома, закурил. Вчера он обиделся на Громова. Была возможность съездить на машине в город, побывать на Корабельной стороне, узнать об отце. Но когда сказал об этом Громову, тот накричал на него, выгнал из комнаты. Почему? Этого Глушецкий не знал. Но, видимо, Громов понял, что был не прав. Конечно, полковнику не положено извиняться перед подчиненным офицером, но сказать добрые слова следовало, что он и сделал. Но как Громов узнал, что Николай хотел после освобождения Севастополя просить отпуск? Он не говорил об этом полковнику. Знал только Уральцев. Неужели он сказал Громову?

Бросив окурок, Глушецкий пошел звонить командирам батальонов, чтобы передать приказ Громова. Позвонив, направился в роту разведчиков.

Разведчики разместились поблизости от штаба, в небольшой балке, заросшей дубками. Здесь не было ни блиндажей, ни окопов. Разведчики постелили под зазеленевшими дубками плащ-палатки, на дубки повесили автоматы и вещевые мешки — это и было их жилище.

У Крошки жилье было покомфортабельнее. Между двух дубков немцы очистили площадку для минометов, а края загородили камнями. Разведчики натаскали на площадку веток от дубков, травы, принесли два снарядных ящика.

Глушецкий застал у командира роты Уральцева, который сидел на снарядном ящике и писал. Крошка лежал на ложе из веток и пускал вверх дым от трофейной сигареты. Вид у него был неказистый — все лицо забинтовано. Уже на вершине, когда он подползал к огневой точке, немец бросил в него гранату. Осколками ободрало кожу с носа и верхней губы. Врач первого батальона смазал нос и губы зеленкой и забинтовал так, что виднелись одни глаза и подбородок. Вчера Крошка весь день горевал: «Ну почему не в другое место ранило? Хотя бы в зад. Теперь весь портрет испорчен». Глушецкий напомнил Крошке, что в зад он уже был ранен, и это тоже не доставило ему удовольствия. Крошка согласился: «Это верно. Опять бы полковник позлословил. Но, понимаешь, появляться в штабе с такой физиономией тоже стыдно. А когда заживет, нос будет красным, как у алкоголика, и в шрамах. Любая девушка, увидя такую вывеску, отвернется. Невезучий же я». Глушецкий успокоил его как мог.

Увидев начальника разведотдела, Крошка встал и вопросительно посмотрел на него. Уральцев только кивнул головой и продолжал писать.

— Командир бригады приказал вечером, не ночью, а вечером добыть пленного. Будут действовать батальонные разведчики. Ты выдели на поиск группу из пяти — семи человек. Место для поиска подбери сам, — сказал Глушецкий.

— Что ж, подберу.

Крошка ушел собирать разведчиков. Глушецкий заговорил было с Уральцевым, но тот замахал на него руками:

— Не отвлекай, дай закончить статью.

Глушецкий лег на ложе Крошки и устало потянулся. В эти дни он не высыпался, а сегодня с утра ходил по батальонам, крепко устал. Поспать бы сейчас на этих веточках, но нельзя.

А впрочем, почему нельзя? Пока Крошка подбирает группу можно подремать вполглаза. Николай так и сделал — закрыв глаза и расслабил тело. И моментально заснул.

Проснулся от прикосновения руки Крошки.

— Группа для поиска готова, — доложил он.

— Ты что — дрыхнуть сюда пришел? — с грубоватой веселостью сказал Уральцев, ложась рядом с Николаем. — Ну и храпел же ты, как испорченная паровая машина.

Глушецкий приподнялся, смущенно произнес:

— Набегался я сегодня.

Сняв гимнастерку и тельняшку, он умылся по пояс, оделся и со вздохом облегчения произнес:

— Вот теперь вроде бы в норме. Что ж, командир роты, отправляй ребят на передний край. Сколько в группе человек?

— Семь.

— Вполне достаточно. Кто возглавит группу?

— Кондратюка назначим. Может, пообедаете у нас?

— Не откажусь, если угостите.

— Обед отличный, — похвалил Крошка. — Безмас превзошел себя. Где-то добыл трофейных консервов разных сортов — и рыбные, и мясные. Свежий лук привез и даже редиску. Обед завершит традиционный флотский компот. Опять же Безмас добыл сушеные фрукты.

— Ого, — удивился Глушецкий. — От такого обеда грех отказываться. Не правда ли, товарищ корреспондент?

— Безусловно, — подтвердил Уральцев.

К обеду пришел Семененко. У него был удрученный вид, лицо осунувшееся. Глушецкий знал причину этого.

В боях за высотку Семененко потерял половину взвода. Особенно он был огорчен смертью Тани. «Такая гарная сестренка была, — сокрушался он. — С Таней мы условились сходить на ту скалу под Херсонесом, где промаялись столько дней в июне сорок второго. Трохи не дождалась…» Вчера разведчики хоронили своих погибших товарищей на вершине около того места, где Гриднев водрузил флаг. Могилу усыпали полевыми цветами. Семененко упал на могилу и долго лежал, не поднимая головы, а когда поднял, то все увидели слезы на его лице. Глушецкий видел слезы у этого мужественного и грубоватого моряка первый раз, когда тот получил письмо после освобождения родного села, и второй раз — вчера.

После обеда Уральцев напомнил Глушецкому:

— Ты обещал поводить меня по Севастополю. Я буду видеть город, каков он сейчас, а ты должен рассказать, где что было.

— Завтра, в конце дня, — сказал Глушецкий. — Командир бригады поедет в город, обещал взять и меня.

— Попрошусь и я. Надеюсь, не откажет.

— Думаю, что нет.

В штаб Глушецкий и Уральцев пошли вместе. Прощаясь с Крошкой, Уральцев сказал ему в утешение:

— Не горюй, Анатолий. Благодари судьбу за то, что только кожу с носа содрало. Было бы хуже, если бы оторвало нос.