А папа как был наладчиком, так и остался, и все на том же месте. Только окончил вечерний энергетический техникум при заводе. От повышений категорически отказывается. Ну конечно, бригадир, поскольку в бригаде одни комсомольцы, и он их учит «овладевать мастерством».

Мама говорит, что это бригадирство, видимо, папин потолок, выше ему не подняться. Слесарь. Наладчик. Настройщик. Наладчик, а в Москве отпуск хоть не проводи: бегут за ним, звонят. Инженерам надо с ним посоветоваться.

У них на заводе есть слесарь-изобретатель, для которого специально создана экспериментальная лаборатория. Папа ему иногда помогает, но и только. Тот очень звал его в лабораторию, но папа отказался наотрез. Нет, он не изобретатель, мой отец, он просто хороший квалифицированный рабочий — слесарь, механик, наладчик.

Очевидно, чтобы в жизни чего-нибудь добиться, надо все время бить в одну точку, тогда пробьешь любую, самую твердую стену. А папа не бьет в одну точку. Он слишком многим интересуется кроме своей работы. Хотя бы эти макеты. Они же к его специальности не имеют никакого отношения. Папа делал макеты за Валерку, когда тот еще учился в институте, и эти макеты пользовались колоссальным успехом. Их даже на ВДНХ посылали.

Папин родной брат — младший — Александр Ефимович Гусев бил всегда в одну точку, и он уже профессор, известный в столице хирург. Мама всегда ставит его в укор отцу. А папа помогал брату и другим врачам доводить какие-то приборы. Переделал устаревший аппарат искусственного кровообращения. А для аппарата «искусственное сердце — легкие», где кровь насыщается кислородом, он предложил корпус-блок изготавливать не из нержавеющей стали, а из специального стекла. Теперь хирург может простым глазом контролировать уровень крови в легких.

У папы тогда появились толстенные тома по анатомия, физиологии, биохимии, биофизике и даже эмбриологии. Мама пожимала плечами: «Врачом же ты все равно не станешь, зачем тратить время?»

Мама время зря не тратит. Не представляю, чтобы она читала то, что ей не нужно непосредственно, например фантастику. А папа перечел все, что у нас издавалось.

Мама работала в научно-исследовательском институте кибернетиком, а потом перешла на работу в министерство и стала… начальством папиного начальства, Вот как!

«Сергей какой-то несобранный», — говорит мама об отце.

…Папа назвал ее змеей… Как странно: так ее зовут и на заводе, и для меня это всегда было очень обидно и больно. Кандидат наук, а любви ни в ком не завоевала. Однажды я спросила ее за ужином (еще Валерий жил с нами, а я училась тогда в шестом классе):

— Мама, почему тебя не любят?

Мама не сразу ответила, помолчала: должно быть, ей было неприятно, что я так прямо в лоб ей об этом сказала, да еще при отце. Его то все любят.

— Людям не нравится, когда от них требуют, — пояснила она неохотно, — а я очень требовательна.

— Мама, а требовательная и властная — это одно и то же? — спросила я простодушно.

Папа не удержался от смеха и, фыркнув, мгновенно уткнулся в газету. Не то что он боится мамы, но он не выносит, когда с ним не разговаривают, а мама может не разговаривать месяцами. И в ту бессонную ночь я не осуждала мать, но мне надо было разобраться, почему отец так думает… А также решить: существовал ли сам факт восстановления против родного отца и в чем он заключался?

Мама никогда как будто не говорила о нем плохо, а примерно так: «Сережа, конечно, порядочный человек, но… (вздох) недалеко пошел…»

Я любила отца больше матери, но невольно прониклась общим к нему отношением, которое можно выразить двумя словами: простой рабочий.

И вот я лежала в темноте — по потолку скользили лунные тени, отсветы ночной улицы — и чувствовала, что краснею. Все жарче и жарче становилось щекам. А не было ли в моей любви к отцу панибратства, снисходительности?

Валерка открыто похлопывал отца по плечу, даже когда хотел поблагодарить его за макет, который ему самому отродясь никогда не сделать: руки не те. Конечно, мы любили отца, но ставили слишком низко — вслед за мамой. Вот что подразумевал отец под словами «восстановила детей». А мама даже фамилию его не взяла при регистрации. Отец — Гусев, мама — Кондакова.

Меня бросило в пот. Какой тут сон! Я даже не могла улежать больше в постели. Я тихонько встала, накинула фланелевый халатик, домашние туфли, вышла на открытый балкон и уселась на низенькой скамеечке. Улица была пустынна и темна. В редких окнах желтел свет. Неярко светили звезды. Луна одиноко стояла в небе. Я поежилась. Холодно. После жаркого апрельского дня такая холодная ночь…

Как это мама сказала, когда выступала по телевидению… «Триединство рабочего класса, крестьянства, интеллигенции. Определяющее и первенствующее значение в этом союзе принадлежит рабочему классу».

Да, именно так и говорила, а на самом деле она считает рабочих недоучками, недалекими. Не уважает медицинскую сестру — почему не врач. Не уважает колхозника — почему не агроном, не председатель колхоза. Смешно!

А я невольно поддалась ей и тоже считала, что быть, например, профессором куда почетнее, чем рабочим. А дело-то вовсе не в этом! Суть в том, какой профессор и какой рабочий. Если профессор просто компилятор, примазывается к чужим талантливым трудам, а рабочий любит не труд, а заработок и мечтает лишь о выпивке или телевизоре да полированной мебели, то оба они ничего не стоят.