Пастух хотел было сказать: «И ничего мы от этого не потеряли». Но удержался, объяснял, как мог, спокойно:

— Это Чеботарев такую торжественность завел. А по-моему, неплохо.

Успенцев промолчал, поднялся впереди пастуха на крыльцо, ударил в колокольчик, потом взмахнул чистым листом бумаги:

— Прошу намечать кандидатов!

Сход напряженно притих. Слышно только, как люди переступают с ноги на ногу, хрустя морозным снегом, да изредка похлопывают рукавицами.

Справа от пастуха кто-то хрипло без останову дышит, словно после долгого бега. Пастух оглянулся, это — Анка. Она облокотилась — почти легла грудью на перила крыльца. Дышит часто, высоко вздымая грудь, яростно закусив налившуюся кровью губу; на лбу выступило несколько крупных блестящих капелек пота.

Перегнувшись через Федосеича, Хрящ шепчет ей на ухо:

— Самое первое дело, не тушуйся. Стушуешься — пропадешь.

Федосеич, постукивая палкой, отжимает плечом навалившегося Хряща.

— Отодвинься! Чего гнешься? — И спешит тоже ободрить Анку: — Слыхала, как я резал? Режь и ты. Нам чего терять? Нечего. Лапти всегда при нас останутся.

Где-то в глубине у пастуха вспыхнуло чувство гордости за Анку и вместе с тем затеплилась жалость к ней. Он даже привстал, чтобы пожать ей руку, любя и ободряя. Но в эту минуту на крыльце вырос Игнатий Тараканов со своим брезентовым толстым портфелем. Резко потянуло водочным перегаром. Но держится Тараканов твердо. Сняв очки и положив их вместе с портфелем на стол, он заговорил:

— Граждане, отвыкнем от дедовской привычки выбирать того, за кого сильнее кричат. Давайте голосовать поднятием рук, после обсуждения кандидатуры. Так ли я говорю? — спросил он Василия Успенцева.

Тот одобрительно кивнул головой.

— Советская наша власть, — продолжал Игнатий, — есть первая защитница беднейшего и среднего крестьянства. Выбирать надо таких, которые крепко стоят на защите крестьян. Хорошим защитником является наш уважаемый Семен Садофыч. У него, я полагаю, есть списочек кандидатов. Пусть он нам его зачитает, и мы проголосуем поднятием рук.

— Ныне без списков! — крикнули из толпы.

— Без списков так без списков, еще лучше. Я с своей стороны выставляю Семена Садофыча Гасилина, человека грамотного и достойного, весь год на мир честно работавшего. Но… — Тараканов поднял кверху палец и строго взглянул на Анку, — не голосуйте за людей, про коих худая слава, как набатный колокол, бьет.

Он, не торопясь, сходит по ступеням и возвращается к чану на свое место. Оттуда он, склонив голову набок, захлопал в ладоши в сторону пастуха. Семен краснеет от похвал. Но в сладеньком голосе Тараканова он чует скрытую вражду — и, стащив с головы картуз, ерошит волосы.

Председатель голосует. В толпе слышится легкий шум, словно увядший лес чуть качнулся под ветром. Пастух поднял голову, ему почудилось, что над чаном взметнулась рука Филиппа в черном суконном рукаве бекеши.

— Товарищ Гасилин, — просипел Успенцев, — избран единогласно.

Пастух вздрогнул. В легкости победы ему опять почудилось что-то недоброе.

— Ах, вы так! — Он скверно выругался про себя и вызывающе задорно крикнул: — Предлагаю дядю Хряща! Самсона Дерябина!

Тот испуганно замахал на него длинными руками, словно забыл, что вчера на совещании сам же согласился с выдвижением своей кандидатуры.

Еще не замер голос пастуха, как справа братья Каплины опять, по-вчерашнему, дружно громыхнули:

— Окулова Алексея просим сидеть председателем!

— Пусть сперва за старое посидит в другом месте! — отозвались от ограды.

— Окулова! — поддержали братьев от чана.

— По порядку поступления голосую. Кто за Самсона Дерябина?

Слева подняли. Справа мялись и переглядывались. Пастух пристально смотрит на толпу. Теперь он отчетливо видит, как поднимает Филипп руку. На правой стороне за ним потянулись и другие.

Теперь на крыльцо поднялся мельник:

— Прошу слова за Алексея Окулова. Уже много годов работал человек и показал…

— Что показал? — спросил от ограды Тулупов.

— Свою работу показал…

— Видим и чуем! Вот она где, его работа, сидит! — хлопнул себя по затылку Корнил Лущилин.

— Окулова! — упрямо кричит правая сторона.

— Вор! Не надо! Без него воров много!

— Окулова голосуй!

— Видали?! — крикнул Семен на ухо Успенцеву. — Как по нотам!

Но тот притворился, будто не расслышал.

— Слово! — крикнул было пастух.

Но в эту минуту к крыльцу пробрался Окулов. Он — без шапки, бледен и пьян. Бывший председатель махнул рукой, жалко усмехнулся, обводя сход виноватыми глазами.

— Хватит спорить! Сажусь… Всю правду выложу… Не один сяду. Ели, пили, крали… Прошу у мира прощения…

— Мир простит, да суд накажет! — ответил дядя Хрящ.

— Мир простит, сидеть легче будет! — убежденно сказал Окулов и пошел прочь шатающейся походкой.

Филипп рванул на себе ворот бекеши: